Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 345

– Проповедовать, – повторил он ровным голосом, в котором тщательно скрывалось удивление. – Старшему народу веру в Всевышнего?

– Именно, – с воодушевлением ответил Губов, и глаза его загорелись тем самым фанатичным огнем, какой бывает у проповедников или сектантов. – Разве вы не понимаете? Это же мое истинное назначение! Мой путь! Всё, что со мной произошло это знак сверху! Откровение!

– Знак, – эхом отозвалась Вера Романовна, и я заметил, как ее пальцы судорожно сжали край салфетки.

– Так и есть! – Губов вскочил со стула, и вязаная кофта нелепо топорщилась на его худощавой фигуре. – Всю свою жизнь я был слеп, поддаваясь низменным страстям! Но теперь прозрел! Встреча с… с этими существами в лесу… это было испытание! Божественное испытание моей веры! Там я увидел множество заблудших душ, которые жаждут спасения.

Он начал торопливо расхаживать по столовой, размахивая руками, как будто видел перед собой толпу слушателей.

– Представьте только: леший, принявший истинную веру! – горячо начал он. – Водяной, познавший Всевышнего! Лесовики, поющие молитвы!

– Помилуй нас Всевышний, – искренне пробормотал я, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина.

– Вот видите! – торжественно воскликнул Губов, приняв мои слова в поддержку. – Даже вы, князь, думаете о величии этой миссии!

Марина закрыла лицо руками. Ее плечи слегка вздрагивали, и я не мог понять, плачет она или пытается сдержать истерический смех.

– Роман Победович, – начал Морозов тихим, вкрадчивым голосом, который я уже научился распознавать как предвестник бури, – вы хоть поняли, что любой из старшего народа, услышав подобное предложение…

– Возрадуется! – перебил его Губов. – Ведь любая душа жаждет спасения, даже если сама того не осознаёт!

– … разорвёт вас на кусочки размером с горошину, – невозмутимо закончил воевода. – А потом скормит эти остатки птичкам. Причём сделает это творчески и с выдумкой.

Губов на мгновение застыл, но быстро оправился:

– Мученичество – почётный путь истинно верующего! – гордо ответил он, наставительно подняв к потолку указательный палец.

– Мученичество – это когда вы страдаете за веру, – терпеливо объяснил Морозов, – а не тогда, когда вы сами лезете к лешему с проповедью, и он, вполне резонно, превращает вас в удобрение для деревьев.

– Владимир Васильевич прав, – поспешно вмешался я, чувствуя, что ситуация резко выходит из‑под контроля. – Роман Победович, возможно, стоит… отложить эту идею? Хотя бы на некоторое время?

– Промедление смерти подобно! – парировал Губов с таким жаром, что я невольно отшатнулся. – Нельзя медлить ни секунду, когда идёт речь о спасении душ! Множество душ!

– Прямо идет о спасении вашего бренного тела от превращения в лесной компост, – буркнул Морозов.

Вера Романовна деликатно кашлянула:

– Может быть, – осторожно предложила она, – начать с чего‑то… менее амбициозного? Например, попробовать проповедовать людям в городе?

– Люди уже знают о Всевышнем! – отмахнулся Губов. – Моя миссия – нести свет туда, где тьма! К тем, кто ещё не познал истинное значение!

– К тем, кто вас за это сожрёт. В прямом смысле этого слова, – мрачно уточнил воевода.

– Или хуже, – добавил я. – Обратят в свою веру.

– Меня нельзя отвратить от истинной цели… – начал было Роман Победович, но воевода его перебил:

– Это пока вы человек. А вполне может стать, что человеком вы будете только наполовину. Или совсем потеряете людской облик.

Губов замер, и впервые в его горящем взгляде мелькнуло что‑то похожее на сомнения:

– Вы… вы думаете, они настолько жестоки? – пробормотал он.

– Роман Победович, – произнёс я, глядя ему прямо в глаза, – вы же сами видели, что с вами сделали за одно неосторожное слово. Представьте себе, что будет, если вы придёте к настоящему лешму и начнёте представление ему о Всевышнем и необходимости покаяния?

Губов побледнел. Кажется, память о встрече в лесу всё ещё была достаточно свежа.

– Но… но ведь должен же быть какой‑то способ, – пробормотал он, и голос его заметно утром прежний фанатичный запал. – Какой‑то путь к их сердцам и заблудшим душам…

– Есть, – объяснил Морозов. – Называется «держаться от них подальше и не лезть со своими идеями».

– Но тогда… тогда как же моя миссия? – растерянно спросил Губов, опускаясь обратно на стул.

Воодушевление стекало с него, как вода с промокшей одежды, оставив лишь потерянного человека в чужой вязаной кофте.

– Роман Победович, – мягко произнесла Марина, впервые вступая в разговор, – возможно, ваша миссия в чём‑то другом? Не обязательно проповедовать. Можно просто… жить по вере. Быть живым примером остальным.

– Примером, – эхом повторил Губов, и в его глазах промелькнуло что‑то задумчивое.

– Именно, – поддержала я сестру. – Быть достойным человеком. Помогать другим. Это тоже служение, и следование заветам Синода и Всевысшего, разве нет?

Губов поднял на меня благодарный взгляд, и я с удивлением отметил про себя, что он действительно очень сильно изменился за эти несколько дней. От прежнего столичного щеголя, самоуверенного и напыщенного, почти ничего не осталось. Но тот человек, который был спрятан сейчас под простой вязаной кофтой и потрепанными домоткаными штанами, казался гораздо более настоящим, живым. Осталось только выбить из его головы новую блажь.

– Возможно… возможно, вы правы, – медленно согласился со мной Губов. – Кажется, я немного поторопился. И не учел всех нюансов…

– Это точно, – с видимым облегчением подтвердил Морозов

– Но я всё равно хочу встретиться с отцом Феоктистом, – упрямо добавил Губов. – Просто чтобы посоветоваться с ним.

Я переглянулся с воеводой. Тот едва заметно пожал плечами. Мол пусть говорит, если хочет.

– Хорошо, – признался я. – Я организую вам встречу. Но пообещайте: никаких походов к лешим с проповедями, хорошо?

– Обещаю, – сказал Губов, и впервые за этот разговор я увидел на его лице что‑то похожее на здравомыслие. – По крайней мере, пока не посоветуюсь с духовным наставником.

– Вот и отлично, – выдохнул Морозов.

В дверях появился Никифор с подносом, на котором дымились свежие пироги.

– Что‑то вы все такие бледные, – озабоченно заметил он, заметив повисшую в комнате напряженность. – Случилось чего?

– Всё хорошо, – поспешно заверил я. – Просто… обсуждали планы на будущее.

– Планы – это хорошо, – одобряюще произнес Никифор, собирая со стола посуду. – Главное, чтобы они были разумными. И шли исключительно во благо и на пользу.

Мы переглянулись, пытаясь скрыть улыбки. Домовой же посмотрел на Губова с явной симпатией:

– Вот вы, голубчик, выглядите уже куда лучше лучше. Цвет лица вернулся. Съешьте пирожок с капустой, он еще горячий.

– Благодарю, – тихо ответил Губов, и я заметил, как дрогнули уголки его губ в робкой улыбке.

– Так не за что, – бодро ответил домовой. – Мне только в радость заботиться о тех, кто в доме. И о гостях тоже. А теперь давайте есть, пока пироги не остыли.

Мы кивнули, соглашаясь и принялись за еду.

Трапеза проходила в относительной тишине. Время от времени, когда кто‑то начинал невинный разговор о погоде или о последних новостях, то старательно избегал щекотливых тем вроде религиозного просвещения и разницы в мировоззрении.

Губов ел молча, задумчиво, и я видел, как он периодически украдкой разглядывает всех нас, словно сомневаясь, хотим ли мы ему добра, или просто отговариваем от священной миссии. Впрочем, Роман Победович быстро успокоился, видимо, решив вернуться к этому разговору после беседы с Феоктистом.

Когда с пирогами было покончено и Никифор собрал пустую посуду, а на столе появился заварочный чайник, Губов попрощался и покинул столовую. Мы же разлили отвар по чашкам:

– Владимир Васильевич, присмотрите за ним, – попросил я. – Кажется, теперь ему нельзя ездить одному и в город.

Воевода кивнул:

– Сделаем. Феоктист наверняка вправит ему мозги.