Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 344

Он замер на пороге, опираясь плечом о косяк, и выглядел так, будто ещё не решил, стоит ли ему окончательно войти в эту новую, странную для него реальность Северска.

– Голубчик, ну чего вы встали? – заботливо заворковал Никифор, и от этого неожиданного тона я удивился едва ли не больше, чем если бы в гостиную сейчас заглянул медведь. – Вам надо поспать…

– Хватит уже дремы, – возразил мужчина и машинально провёл ладонями по вязаной кофте, деловито проверяя, все ли пуговицы застёгнуты. – Я достаточно провёл времени наедине с собой. Мне кажется, чем раньше я вернусь к своей жизни, тем будет лучше.

Он замялся, словно не хотел договаривать до конца, но всё же продолжил, чуть тише:

– К тому же… меня привлёк аромат хлеба. Вы готовите лучше повара в папенькином доме. А он у него из Прованса, знаете ли. Это чего‑то да значит.

– И чего значит? – насторожился домовой, прищурившись, будто проверял, не скрывается ли за похвалой тонкая столичная насмешка.

– Что вы лучший повар из всех, кого я знаю, – скромно сообщил Роман Победович.

Никифор расплылся в такой широкой улыбке, что на его морщинистом лице стало тесно от добродушия. Казалось, ещё мгновение и он действительно покраснеет от удовольствия.

– Бросьте, – отмахнулся он, хотя видно было, что слова пришлись ему по душе. Никифор поспешно отодвинул стул для гостя, как это делают в самых приличных домах. – Занимайте место за столом. Сейчас принесу вам приборы.

– Благодарю, – кивнул Губов и аккуратно сел на предложенное место.

Он устроился осторожно, будто всё ещё не до конца верил, что ему позволено просто сидеть за этим столом в тёплом доме, среди людей, которые смотрят на него не как на странного гостя из столицы, а как на человека, которому здесь действительно рады.

– Как вы себя чувствуете? – деликатно осведомился я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал спокойно, без лишнего сочувствия.

– Странно, – ответил Губов и пожал плечами, словно сам не до конца понимал, как описать своё состояние. – Знаете, я сегодня понял, что мне душно в своей одежде. Никифор предложил мне кое‑что из кладовой…

Он чуть неловко провёл ладонью по рукаву вязаной кофты, будто проверял, не слишком ли она чужая для него.

– Вам очень идёт, – уверила его Марина с такой искренностью, что даже воевода на мгновение перестал жевать.

– Бросьте, я знаю, что выгляжу простаком, – Роман Победович впервые за последние дни позволил себе нечто похожее на улыбку. Она вышла неуверенной, как будто он только учился снова пользоваться этим выражением лица. – Но в простоте есть что‑то настоящее.

Он произнёс это слово чуть медленнее, будто сам удивлялся тому, как легко оно ложится на язык.

– Вот так глядишь – и наш директор заповедника окажется в лекарне… – буркнул Морозов.

Но закончить мысль ему не дали. Он встретился взглядом с Верой Романовной и сразу умолк, словно школьник, пойманный на неуместной шутке.

– Если вы думаете, что я стал скудоумным, – с достоинством произнёс гость, выпрямляясь на стуле, – то смею вас уверить: умом я не тронулся.

Он приосанился, будто снова на мгновение вспомнил, кем привык быть.

– Я знаю, кто я есть. Вот только… – он запнулся и заметно напрягся, – теперь я понял, что в этом мире есть ещё много всякого, что не особо понятно простому человеку.

Последние слова он произнёс тихо. Не с испугом, а скорее с осторожным уважением к тому, что раньше казалось невозможным.

– Я не хотел вас оскорбить, – примирительно произнёс воевода, слегка наклонив голову. – Прошу прощения, если мои слова…

– Мне не на что обижаться, – неожиданно твёрдо сказал Роман Победович.

Он расправил плечи, словно собирался выступать перед целым залом. В глазах его появилась странная решимость.

– Вы можете считать меня кем угодно, – продолжил он ровно. – Но я буду собой.

– И что это значит? – Соколова прищурилась

– Я начну новую жизнь, – убеждённо заявил Губов. – Я стану тем, кем должен быть.

Он сделал короткую паузу, будто собираясь с духом для последнего шага.

– Я обращусь к Всевышнему и стану его верным слугой.

В комнате на мгновение повисла тишина. Такая, в которой каждый успел представить последствия этого заявления.

– Докатились… – тихо выдохнул Морозов и потер лоб, будто внезапно почувствовал приближение головной боли. – Надо спрятать вилы.

– А у нас есть факелы? – машинально уточнил я, надеясь, что до фанатичной охоты на нечисть наш новообращённый энтузиаст всё же не дойдёт.

Воевода покосился на меня с тем выражением лица, которое обычно означает: «Не подсказывайте ему новых идей».

– Я уверен, что местный Синод знает о старшем народе, – продолжил Губов, будто его уже невозможно было остановить, пока мысль не будет высказана до конца. – Мне надо встретиться с его главой. Узнать, как представители Всевышнего относятся к чудесам. Как с ними содействуют.

Он говорил серьёзно, почти торжественно, как человек, который наконец нашёл для себя направление и теперь шагал к нему без оглядки.

– Для этого не обязательно встречаться с Феоктистом… – мягко попытался возразить я.

Но Губов лишь покачал головой.

– Это всенепременно надо сделать, – твёрдо заявил он. – Мне это нужно.

Он произнёс эти слова так, словно уже стоял на пороге храма и собирался постучать в двери.

– И зачем же? – тихо спросила Марина.

Она смотрела на него внимательно, почти испытующе.

Роман на мгновение замялся. Затем выпрямился ещё сильнее и, чуть приподняв подбородок, объявил:

– Чтобы выяснить, как мне обойти данную мной в момент слабости клятву.

Он сказал это так серьёзно, будто речь шла о тяжёлой духовной дилемме, а не о юридической ловкости, к которой столичные люди прибегают чаще, чем к молитве.

В комнате снова повисла тишина. И на этот раз она была уже не настороженной, а скорее растерянной.

– Зачем? – Морозов буквально подавился словом и откашлялся так, будто случайно вдохнул слишком горячий воздух.

– Чтобы остаться в Северске, это ведь очевидно, – спокойно пояснил Губов. – Если я буду пребывать под властью сказанных мной слов, то не смогу жить здесь.

Он говорил об этом с такой серьёзностью, будто обсуждал неудачный контракт.

– А вы непременно хотите остаться здесь? – словно между прочим поинтересовался воевода, лениво откинувшись на спинку стула.

– Конечно, – Роман Победович закусил губу и вдруг показался гораздо моложе своих лет. В этом жесте было что‑то упрямое, почти мальчишеское. – Я не имею права сбежать. Потому что не прощу себе этой слабости. Вы можете считать меня слишком принципиальным…

– Никто вас таковым не считает, – успокоил его Морозов с кривой усмешкой.

Но Губов сарказма не заметил, или сделал вид, что не заметил.

– … но я не просто так здесь оказался, – продолжил он с прежней убеждённостью. – У меня есть свой путь. Я увидел его в тот день, когда встретил ежа…

– Обокрал, – напомнил воевода, и в его голосе уже слышалось явное удовольствие от происходящего. – Вы стащили у него гриб.

– … тогда я не понял всего глубинного смысла, – невозмутимо продолжил гость, не позволяя сбить себя с мысли. – Но сейчас я вижу всё отчётливо.

Он шумно втянул в легкие воздух, словно собирался выступать перед паствой.

– Я стану проповедовать старшему народу веру во Всевышнего.

Эти слова прозвучали так серьёзно, что на мгновение в столовой стало тихо.

– Надо попросить Никифора не подавать больше успокаивающего отвара. Что‑то с ним явно нечисто, – пробормотал я и почти машинально осенил себя охранным знаком.

Глава 19

Проповедник

Морозов медленно поставил чашку на стол. Движение было настолько осторожным, как будто он боялся, что любой резкий жест может разрушить хрупкую реальность, и мы все придем в себя в каком‑то абсурдном сне.