Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 336

– Мне казалось, что он достаточно прогрессивный, – произнесла она негромко, словно проверяла, не сорвётся ли голос. – Даже несмотря на его взгляды и вкусы… я была уверена, что он не станет относиться ко мне так…

Сестра запнулась. Губы дрогнули.

– … относиться ко мне как к вещи. Будто я вовсе не человек.

– О чём ты? – я похолодел, чувствуя, как за ребрами сжимается тугой узел, как сердце начинает учащенно биться.

Марина плотнее запахнула на груди плед, будто это могло защитить её от воспоминаний.

– Накануне моего приезда он вызвал меня к себе, – заговорила она ровно, но дрожащие пальцы выдавали напряжение. – Разговор завел сухо, будто говорил о чём‑то незначительном. Сначала… как бы между делом спросил, говорили ли мы с тобой в последнее время. И знаю ли я, как у тебя дела.

Она коротко, почти беззвучно хмыкнула.

– Конечно, я понимала, что вы не общаетесь. Но всё равно… было неприятно осознавать, что он даже не пытался поддержать тебя на новом месте.

Её голос стал тише, мягче, как будто каждое слово резало изнутри.

– В тот момент я впервые подумала, что он вовсе не интересуется нами так, как мы привыкли считать. Не видит в нас живых людей. Только удобство. Статус. Функции.

Марина дрогнула от неприглядной правды, наконец вырвавшейся наружу.

Мне на мгновение показалось, что только Марина могла беспокоиться о другом человеке, когда неприятности случились с ней самой. Эта её черта: думать обо всех, кроме себя вдруг кольнула меня сильнее любых слов.

Но я удержался от желания подойти ближе и обнять её. Она ещё не договорила, и я боялся перебить, разрушить хрупкое равновесие, на котором держалась её откровенность.

– Я сказала правду, – продолжила она, глядя куда‑то в сторону, будто там, в темноте сада, было легче прятать боль. – Что мы просто обменивались впечатлениями, но ничем конкретным ты со мной не делился. Еще я отчего‑то слукавила и упомянула, что твой медвежий угол делает тебя хмурым и неразговорчивым. Он, как обычно, попытался сделать вид, что его всё это не особенно интересует. Хотя я заметила разочарование на его лице.

Она сжала пальцы в кулак, плед чуть сморщился у неё на плечах.

– А потом он сказал, что мне стоит готовиться к переезду.

– Что? – вырвалось у меня прежде чем я успел сдержаться.

Марина откашлялась, будто подавилась осколком стекла. Но потом все же сдавленно продолжила:

– Отец решил заключить выгодный союз со своим давним знакомым. И я должна стать залогом его намерений.

– Не говори мне, что отец решил выдать тебя замуж, – просипел я, чувствуя, как в груди поднимается ледяная злость.

– Он сделал это, – шёпотом подтвердила Марина. – Он… продал меня. Пообещал отдать человеку, словно я зонт или…

Голос её сорвался. Плечи опустились.

– Мерзавец, – выдохнул я.

– Я пыталась поговорить с ним, – горячо уверила она. – Надеялась, что смогу убедить передумать. Что он опомнится и не станет заставлять меня…

Представив, как сестра отчаянно надеялась заставить отца изменить его решение, я едва сдержался, чтобы не выругаться. Конечно, он не стал прислушиваться к ее словам. Даже на секунду не принял ее возражения всерьез. Словно въявь, я увидел в своем воображении, как отец сидит за рабочим столом, сложив на груди руки, как смотрит на всполошенную новостями Марину и в его глазах нет ничего кроме холода и скуки. И, быть может, разочарования, которым он награждал каждую нашу попытку проявить характер.

– Я не верила, что он способен на такую жестокость, – продолжила сестра. – Сказала, что мама бы ни за что не согласилась бы с таким решением. Она бы не позволила… – девушка задохнулась от возмущения и боли, но все же едва слышно закончила, – она никогда бы не позволила так поступить со мной.

Я больше не думал ни о границах, ни о её нежелании показывать слабость. Шагнул к ней, преодолевая собственную ярость и бесполезные попытки быть осторожным.

Сгрёб её в охапку и прижал к себе. Сделал это крепко, без оглядки, так, чтобы она наконец перестала стоять одна против всего мира.

Марина сначала застыла, будто не верила, что имеет право на эту поддержку. А потом тихо, почти неслышно выдохнула, и я понял, что поступил правильно.

Затем пальцы её судорожно сжали мои плечи, крепко, почти болезненно, как хватаются за спасительный край. Она уткнулась лицом мне в грудь, и в тёплой ткани пледа её тихий, сдавленный всхлип разорвал тишину так пронзительно, что у меня внутри всё сжалось.

Она заплакала. Негромко, не отчаянно, а так, как плачут те, кто слишком долго держался. Это были слёзы, которые не показывают никому, пока не остаётся сил их прятать.

– Я решилась приехать к тебе. Была уверена, что папенька не подумает искать меня здесь. Он уверен, что в такую глухомань я не отправлюсь. К тому же я купила билет на поезд в далекий южный город. И перед отъездом отдала его на вокзале какой‑то женщине вместе со своим старым удостоверением.

– Ты умница, – пробормотал я.

Я был рад только тому, что сейчас отца не было рядом. Потому что именно сейчас я хотел его ударить. И не был уверен, что смог бы остановиться. Отец был хорошим бойцом, но в нем не было и грамма моего негодования. Он мог поступать со мной, как считал нужным. Всевышний свидетель, что я не раз заслужил наказание и порицание за свое поведение. Но Марина в нашей семье была светом, той, кто всегда находил правильные слова, когда было больно, поддерживала в самые горькие моменты. Отец решил, что она может стать разменной монетой в его делах, что ее можно выгодно продать…

Перед глазами колыхнулась белая пелена. Я зажмурился, ощутив, что еще мгновенье и вокруг нас закружится смерч. Сила внутри меня бушевала и намеревалась вырваться наружу. Несколько раз выдохнув, я сумел усмирить талант, и мир снова обрел краски.

– Я не позволю ему так поступить с тобой, – произнёс я, осторожно коснувшись её макушки губами, как когда‑то в детстве, когда нужно было успокоить её после ночных страхов.

Марина сжалась в моих руках, но не отстранилась. И это было важнее любых слов.

Где‑то в лесу поднялся ветер: мягкий, прохладный, с запахом хвои. Ветви елей шептались между собой так, будто подтверждали мои слова. А в глубине леса протянулось глухое уханье совы, спокойное и размеренное, словно эта земля следила за нами и принимала наши страхи в свои тёмные кроны.

Я задержал взгляд на саде, на темнеющих яблонях, на неровной линии леса, и вдруг понял, с какой лёгкостью и уверенностью думаю об этом месте. Как будто оно стало частью меня. Не временным убежищем, а чем‑то настоящим, крепким, удерживающим, когда ветер внутри слишком силён.

Я знал, что это правда. Этот край примет её так же, как принял меня.

И никто, даже отец, не сможет отнять у неё то, что она выбрала сама.

– Здесь ты в безопасности, – сказал я тихо, но твёрдо, прижимая Марину чуть ближе.

Глава 15

Вечерние разговоры

Я подвёл Марину к двери дома, и мы остановились на пороге, где тёплый свет изнутри мягко смешивался с полутьмой террасы. Здесь, под деревянной балкой, тишина казалась особенно густой.

– Прости, что не был рядом, когда это случилось, – негромко произнёс я. – Мне стоило предусмотреть, что отец…

– Никто не мог предположить, что он зайдёт так далеко, – Марина вытерла щёку краем пледа. – К тому же, более чем уверена: будь ты рядом, он поступил бы так же.

Я покачал головой в знак несогласия, потому что в её словах звучала неприятная, тяжёлая правда. Отец всегда следовал собственным планам. Чужие чувства его мало интересовали, если они не вписывались в расчёт.

– Ко всему прочему, – девушка виновато улыбнулась, как будто стеснялась собственной слабости, – будь ты рядом, то к кому бы я могла сбежать?

В этой улыбке было что‑то ироничное и одновременно беззащитное.

– Мне надо было рассказать тебе обо всём сразу, – добавила она тише. – Но я не знала, с чего начать. Я напрасно боялась, что ты меня не поймешь.