Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 335

Она неспешно осмотрела темнеющий лес, затем задержала взгляд на верхушках яблонь в саду. Потом медленно повернулась ко мне и набрала в грудь воздух, очевидно собираясь сказать что‑то весомое.

– Думаешь, Губов справится со свалившимся на него испытанием?

Я развел руки в стороны, чувствуя, как вечерний воздух ложится на ладони прохладой.

– У него есть все шансы сдаться и убраться восвояси. Северск не терпит слабости, ты наверняка уже это поняла.

– Допустим, – сдержанно кивнула Марина. – Но если он сбежит, то новый претендент на должность директора может оказаться ещё хуже. Он может связаться с Советом, выступать против всех твоих начинаний.

Я тихо усмехнулся, глядя, как внизу у ступеней крыльца ветер колышет траву.

– Странно, что мы вынуждены выбирать между не самыми достойными кандидатами.

– Не надо никого выбирать, – вдруг сказала Марина, будто решение уже давно ждало момента быть озвученным. – Стоит поддержать Романа Победовича и убедить его остаться в княжестве. Он уже знает, с чем столкнулся. Понял, в каком мире живёт. И сумеет принять законы Северска.

– Ты так считаешь? – я прищурился, всматриваясь в её лицо.

Она кивнула неторопливо, словно про себя расставляя невидимые акценты.

– Губов не дурак. Пусть и кажется не самым смекалистым. Если мы сможем посулить ему помощь и защиту, то он останется. И станет поддерживать твои начинания. Роман будет номинальным директором – ему вполне хватит этой должности для отчетности в столицу. А Гаврил будет заботиться об этих лесах как настоящий хо…

Марина осеклась и оглянулась на молчаливый, тёмный лес. Будто проверяла, не услышал ли кто лишнего. Лишь после выдержанной паузы закончила спокойнее:

– … управленец. Дроздов создан для того, чтобы беречь лес. Ты это знаешь.

– И не только я, – вынужден был признать я. – Иволгин тоже принял нашего натуралиста.

– Ты думаешь, что это он завёз Губова в то жуткое место? – тихо спросила Марина и едва заметно поёжилась, будто холод коснулся ее обнаженной кожи. – Неужели он может быть настолько жесток?

– Молодой леший не отличается добротой к людям, – спокойно ответил я. – Но почему‑то я уверен: такого бы он не сделал. Если б хотел проучить – пришёл бы сюда сам и навешал дураку оплеух.

Марина нахмурилась.

– Значит, в лесу есть ещё кто‑то такой же сильный? – предположила она уже тише, но голос её стал настороженным.

– Тут повсюду волшебство, – сказал я, выбирая слова аккуратно. – И кроме нечисти, описанной в дневниках старого князя и его предшественником, здесь обитают силы куда страшнее и опаснее. О них не пишут, их не зовут по имени. И недооценивать их – это самая большая ошибка, какую можно допустить в Северске.

Она на несколько секунд замолчала, смотря в сторону леса, будто в тёмных кронах можно было разглядеть что‑то, что не желает быть увиденным. В её взгляде мелькнуло облегчение, смешанное с тревогой: страх за чужую жестокость сменился беспокойством перед тем, что скрывается глубже.

Я взял плед со спинки кресла и набросил его на плечи Марине. Она не возражала, лишь слегка поправила край ткани, стараясь скрыть, что её руки немного дрожат. И взгляд всё так же упрямо уходил от меня в сторону.

– Значит, ты уверена, что Роман не уедет в столицу? Даже после всего, что с ним произошло? – спросил я, хотя сам не до конца верил в такую стойкость Победовича.

– Мне думается, что он воспользуется шансом остаться, – Марина кивнула.

Некоторое время мы молчали. Вечер сгущался вокруг, воздух становился плотнее, и казалось, что все не озвученные мысли тоже собираются рядом в тени под крышей.

– Ты тоже не хочешь домой, верно? – мягко уточнил я.

Слова едва сорвались с губ, как сестра окаменела. Как будто я коснулся чего‑то, о чем она сама боялась думать. Плечи её напряглись, пальцы крепче вцепились в край пледа.

– Я не спрашивал тебя ни о чём, – продолжил я осторожно, – потому что хотел, чтобы ты сама решила, когда надо открыться.

– Мне нечего открывать, – она попыталась улыбнуться, но вышло у нее скверно.

– Точно? – я сделал шаг ближе и собрался взять её за руку, но Марина ловко увернулась, будто это прикосновение могло вытащить наружу то, что она всеми силами удерживала внутри. Пальцы её дрогнули, и она нервно пригладила волосы.

– Милая, я ведь тебе не враг. – Я говорил тихо. – Ты можешь рассказать мне обо всём.

– Не о чем… – раздражённо отмахнулась она, как всегда, когда не хотела показывать, насколько уязвима. – Не понимаю, о чём ты.

Я выдохнул и опустил взгляд на перила, чувствуя, как между нами натянулась тонкая, почти невидимая струна, которую легко порвать неосторожным словом.

– Я не звонил отцу, – тихо сообщил я.

Марина вздрогнула так, будто её ударили в грудь. Сестра бросила на меня быстрый, испуганный взгляд. и гулко сглотнула, будто в горле у неё вдруг образовался комок, мешающий дышать.

– Но ты и так это знаешь, – продолжил я тихо. – Знаешь, что мы с ним не так близки, чтобы общаться. И, сдаётся мне, ты приехала сюда не для того, чтобы отдохнуть. Ты здесь прячешься. Верно?

Марина резко мотнула головой, как делают не для того, чтобы отрицать, а чтобы убедить самого себя, что собеседник ошибается. Она отступила от меня на шаг и прошлась вдоль перил. Будто искала в движении слова, которых никак не могла подобрать.

Ветер тронул её волосы, выдернул прядь из‑за уха, но она не заметила этого. Остановилась, постояла секунду, а потом обернулась. Её потемневший взгляд полоснул меня как нож. И в нем было так много боли, что я невольно отшатнулся.

– Ты никогда не сможешь меня понять, – выдохнула сестра охрипшим голосом.

– Но позволь мне попробовать, – спокойно возразил я.

Она на мгновение застыла, будто размышляя, стоит ли дальше говорить, или лучше снова закрыться.

– Ты считаешь, что у тебя с папенькой не самые тёплые отношения, – произнесла она медленно. – Наверняка уверен, что у меня с ним всё хорошо?

Она вопросительно вскинула бровь, но эта бравада держалась на честном слове.

– Признаюсь, я и вправду так считаю, – признал я искренне. – Я ошибаюсь, верно?

Марина устало, без тени веселья усмехнулась и покачала головой. Казалось, что она услышалa не мой вопрос, а ответ, который давно боялась произнести вслух.

– Ему нелегко любить тебя, Коля, – сказала Марина негромко. – Потому что ты слишком похож на него самого. Быть может, ты не замечал этого, но вы во многом поступаете одинаково. И то, как ты сегодня остановил меня, когда я хотела пожалеть Гаврилу…

– Так было нужно, – тихо пояснил я.

Она качнула головой, словно это «нужно» только подтвердило её вывод.

– И ты знаешь, как надо и как не надо поступать, – горько добавила Марина. – Прямо как наш папенька. Он тоже уверен, что всегда прав. И чужое мнение его не особенно волнует.

Я не стал отвечать. Чувствовал: любое неверное слово и она закроется, как дверь при сквозняке. Поэтому просто ждал, когда она продолжит или уйдет.

Марина обхватила себя руками, словно пытаясь удержать внутри тепло. Плед мягко сдвинулся у неё на плечах, но она не заметила. Просто стояла неподвижно, прислушиваясь к себе. Но все же заговорила.

– Мне всегда казалось, что меня он любит не меньше. Может, даже чуть больше, чем тебя, – её голос стал тише, задумчивей. – Потому что я похожа на маму. И еще я не доставляла ему неприятностей.

Она едва заметно безрадостно усмехнулась.

– По сравнению с тобой я была удобным ребёнком. Папенька даже гордился моими успехами. Когда я получила стипендию. И после моего первого официального выхода в свет.

Марина опустила глаза, будто воспоминания были для неё тяжелей, чем она хотела признать. И в этот момент она выглядела не как взрослая девушка, уверенная в себе, а как девочка, которая много лет старалась заслужить любовь и вдруг обнаружила, что платила за неё слишком высокую цену.

Она упрямо отводила взгляд, будто сама боялась увидеть в моих глазах осуждение за произнесённое. И в эту минуту Марина была не той, кого я привык видеть рядом много лет. Передо мной стояла почти незнакомка – растерянная и хрупкая.