Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 337

То, что она, наконец, произнесла это вслух, показалось мне куда более важным, чем любые подробности её разговора с отцом.

– Всё в порядке, – сказал я тихо и погладил её по голове, так как делал в детстве, когда сестра пыталась спрятать слёзы от меня. – Обещаю, с тобой ничего не случится. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

Марина подняла на меня настороженный взгляд, будто боялась услышать то, что не готова была принять.

– А разве ты в Северске не временно? – нахмурилась она.

От этих слов мое сердце на мгновение споткнулось в груди. Воздух стал слишком плотным, словно ночь вдруг придвинулась ближе. Но я усилием придал лицу лёгкость, ту самую, которой раньше маскировал сомнения.

– Мудрые люди говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное, – произнёс я с мягкой улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– То есть… – она чуть подалась ко мне, глаза расширились, будто в них одновременно вспыхнули и надежда, и страх. – Я смогу здесь жить?

– Если пожелаешь, – согласился я.

Она стояла на пороге, в свете лампы. Растрёпанная, заплаканная, но по‑настоящему живая. Как будто впереди у неё появлялся свой путь, не навязанный отцовскими решениями. И я понял, что Северск примет её. Так же, как принял меня.

Марина вдруг порывисто подалась ко мне, так внезапно, что я не успел удивиться, и поцеловала в щёку. Лёгкое, почти детское прикосновение, но в нём было столько благодарности и облегчения, что я на мгновение не нашёлся с ответом.

Марина тут же распахнула дверь и вбежала в гостиную, словно боялась, что если задержится ещё хоть секунду, то расплачется снова. Дверь хлопнула, и её шаги быстро затерялись в глубине дома.

Я остался на террасе один.

Ветер пробежал по настилу, тронул перила, прошелестел листвой на ветвях деревьев. В этой тишине внезапно стало ясно, как гулко отзывается внутри чувство вины. Я смотрел на закрытую дверь и недоумевал, как мог так долго не понимать, что сестра оказалась в беде. Что она приходила ко мне с улыбками, с обычными разговорами, а за всем этим что‑то сжималось, трещало, но я не видел.

Надо было сразу поговорить с ней. Сразу спросить. И услышать. Но я был слишком занят делами. Чересчур поглощён Северском, его интригами, решениями, тем бесконечным кругом задач, которые я сам же взвалил на себя. И в этой суете не замечал кого‑то родного рядом, кто тихо ждал, пока я замечу, что она тонет. Марина пришла ко мне, потому что ей больше некуда было идти. И я должен был понять это раньше.

Ночь сгущалась над садом ровным, глубоким оттенком синего. И я стоял, слушая, как дом внутри дышит теплом.

– Николай Арсентьевич, всё в порядке? – раздался знакомый, чуть шипящий голос Лады.

Я обернулся. Дружинница стояла у нижней ступени крыльца, напряжённая, будто её сюда вытолкнуло беспокойство, а не обычный обход. Она озиралась по сторонам внимательнее, чем требовал протокол, и глаза её в полумраке казались почти серебристыми.

– Не совсем, – вынужден был признать я. – Сюда приходил Платонов.

Лада насторожилась так, что даже тень её будто вытянулась:

– Тот самый? – уточнила она. – Как он смог…

– С туманом, – нехотя пояснил я.

Она резко втянула воздух, словно слово это само по себе было чем‑то недобрым. Лада поднялась на ступень выше, блеснула глазами и снова обвела двор быстрым, отточенным взглядом.

– Странно, что никого из охраны не оказалось рядом, – продолжил я. – Он проник на территорию никем не замеченный.

Лада сжала челюсти. Даже в тусклом свете было видно, как на скуле дрогнула мышца.

– Значит… он пришел, когда ему было нужно. И ушёл так же, – произнесла девушка тихо, с той тревогой, которую старалась не показывать. – Мы усилим дозоры. И я сама встану на ночное дежурство.

Она подняла взгляд на меня, и в нём читалось больше, чем служебная обязанность: злость на себя за промах, опасения перед тем, кто умеет приходить из тумана, и отчётливая решимость не допустить этого снова.

– Даже я ничего не заметила, – призналась Лада, смутившись сильнее, чем позволяла себе обычно. – Он сумел пройти по вашему приглашению. Надо бы его отозвать.

– Я уже это сделал, – ответил я и снова всмотрелся в темноту леса, где туман медленно стягивался между деревьями. Затем добавил: – Тебе стоит знать, что Гаврила в курсе о старшем народе.

– Неужели сам обо всём догадался? – фыркнула она, стараясь говорить безразлично, но я уловил, как взгляд её стал острым.

– Частично догадался сам, – сказал я. – Он неглупый.

– При всём моём уважении, я бы поспорила, – проворчала дружинница. – Дроздов только по случайности ещё жив. Но теперь‑то наверняка уедет обратно в столицу. Подальше от наших чудес.

Она стояла на ступени чуть выше, чем обычно, словно инстинктивно выбирала позицию, откуда можно было и меня видеть, и весь двор. Лада хмурила брови, но в этом недовольном выражении читалось не раздражение, а тревога, в которой ей не хотелось признаваться.

– Такие открытия редко удерживают человека в Северске, – добавила дружинница тише. – Не каждый готов жить рядом с тем, что не укладывается в столичные сказки.

Её слова на мгновение растворились в ночном воздухе, будто сам лес слушал и соглашался.

– Он хочет остаться здесь, – сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя уголки губ почему‑то всё равно дрогнули. Лада облегчённо выдохнула так тихо, будто сама удивилась, что сдерживала дыхание.

– И зачем ему это? – спросила она уже без прежней колкости, но с осторожным любопытством.

– Думаю, он сам обо всём расскажет, – ответил я.

– Это не моё дело, – дружинница пожала плечами, будто старалась возвратить себе привычную невозмутимость. Но затем прикусила губу и отвернулась – так, что я видел только линию её скулы и тень под ресницами. – Думаете… он не испугается меня настоящей? – прозвучало у неё почти шёпотом.

– Он даже лешего не испугался, – напомнил я мягко.

Лада тихо хмыкнула:

– Бедняга не понимал, кто перед ним.

Но насмешка продержалась недолго. Лицо её помрачнело, взгляд стал серьёзным, почти тревожным.

– Повезло, что Иволгин благосклонно отнёсся к его глупости, – сказала она уже низким, ровным голосом. – Иначе нам пришлось бы несладко.

В её словах не было преувеличения. Только честная оценка того, что скрывалось в тени леса. И всё же, впервые за долгое время, в её голосе звучала тихая, едва уловимая надежда. Ей нужно было верить в человека, который захочет остаться рядом с чудесами, а не бежать от них.

Я кивнул, соглашаясь с её словами без лишних уточнений. Лада, однако, не торопилась уходить. Будто что‑то ещё не давало ей просто развернуться и уйти на обход. Она нервно переступила с ноги на ногу, провела ладонью по ремню у пояса и, наконец, решилась:

– Думаете, Дроздов захочет жить в Северске?

– Может, даже в лесу, – предположил я, вспоминая предложение лешего.

– Нельзя ему в лес, – всполошилась она так искренне, что невольно стало тепло от её заботы. – С него станется к болотам направиться и сгинуть в трясине. Или гнездо перевёртышей разворошить. Или того хуже…

Она запнулась, будто не решаясь договаривать вслух то, что нарисовало её воображение. Выражение лица её было таким, будто она успела представить десяток катастроф, которые способен сотворить один непуганый натуралист.

– Считаешь, ему нужно быть под приглядом? – уточнил я.

– Не помешало бы, – смущённо признала Лада и тут же встрепенулась, будто вспомнила, что стоит перед князем, а не подругой на кухне. – Совсем я с вами заболталась. Мне надо обход сделать. И воеводе пояснить, как мы вообще могли пропустить постороннего на территорию.

– Нечего пояснять, – отмахнулся я, вспомнив, как Платонов шагал через туман, будто тот был его собственным питомцем. – Гость был приглашён лично мной. Это целиком моя ответственность.

– Морозов будет считать иначе, – усмехнулась она, на этот раз почти по‑доброму. – Но вы не печальтесь, он никогда нас не наказывает. Только проведёт инструктаж и назначит внеплановую тренировку.