Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 194
– Я не сомневался.
Он поравнялся со мной, немного помолчал, а затем добавил:
– Наверное, они едва не прыгали от счастья?
Воевода повернулся ко мне, ожидая ответа, и я усмехнулся:
– Вы даже представить себе не можете, насколько вы близки к истине.
– Ну и славно, – довольно подытожил Морозов. – Тогда идемте на поздний обед. Ну или ранний ужин. Тут как посмотреть. Без вас Никифор не накрывал на стол.
– Мне казалось, что я ему не особенно нравлюсь, – удивился я.
– Наверняка не нравитесь, – согласился со мной воевода. – Ему мало кто нравится. Мурзик вот, к примеру, у него в фаворе. Веру Романовну он уважает. Я сам видел, как он нес в ее комнату стопку розовых полотенец. А я даже не догадывался, что у него такие есть.
– Розовые? – усмехнулся я. – Уверены, что он не в мою комнату их отнес?
– Навряд ли, – отмахнулся Морозов. – Уж больно хорошими они мне показались. Такие пушистые только даме подойдут…
Воевода замер, покосился на меня и криво усмехнулся:
– Но, может, и впрямь вам подсунул. Вы проверьте. Никифор может так пошутить. Но вы уж на него не серчайте. Старику надо как‑то развлекаться. В свое время он и со старым князем так шутил. Тот вспоминал, что в самом начале его правления домовой ужасно себя вел – постоянно открывал окно в его покоях, подсыпал в кровать пшено…
– Он мне семечки на подоконник стал сыпать, чтобы птиц привлечь, – тихо сообщил я.
– Но крыс в комнату не пускал, – резонно заметил Владимир Васильевич. – А значит, смягчился характером. Вашего предшественника он не так жалел.
– А я думал, что они дружили.
– Это уже потом, когда Никифор понял, что князь – хороший человек, – ухмыльнулся воевода. – Нет, конечно, он не называл его хорошим. И вряд ли хоть когда‑то скажет подобное человеку. Но заботился, кормил вовремя, чай подавал без напоминаний. Даже носки вязал, в которых князь потом по дому ходил.
– Я бы тоже был не прочь, – хмыкнул я. – Тут полы по утрам очень стылые.
– До носков вам надо еще дорасти, – покачал головой Морозов. – Рано еще вам на них рассчитывать.
Я повернулся. Солнце уже почти поравнялось с верхушками леса. Морозов стоял рядом, глядя на меня. И я кивнул. Произнес, меняя тему:
– Идемте на ужин
Мы поднялись по ступеням крыльца. Воевода открыл дверь, и мы вошли в гостиную, где нас встретила Вера:
– Николай Арсентьевич, Осипов согласен на внеочередное собрание Совета, – начала она. – Готов устроить собрание уже сегодня.
Скорее всего, мастер‑старший советник решил, что я собираюсь обсуждать инвестиции столичных мануфактур. Я представил вытянутое от разочарования лицо Осипова, когда тот узнает про истинную причину досрочного сбора, и не сдержался от довольной улыбки:
– Прекрасно. Назначьте встречу через три часа. Мы как раз успеем отобедать. Ну, или отужинать, тут как посмотреть.
– Не поздновато будет? – уточнил Морозов.
– В самый раз, – отмахнулся я. – Испортим главе Совета настроение перед сном.
Вера улыбнулась, оценив шутку, и вышла из гостиной. Я же направился в столовую, где на столе уже дымился густой суп, рядом стояли миски с картофелем, ломтями жареного мяса на кости, и нарезанным хлебом. В воздухе витал аромат можжевельника и печёного теста. На подоконнике дремал Мурзик. И мне показалось, что зверь даже не обратил на меня никакого внимания.
Я прошел к столу, сел на свободное место, отрезал кусочек мяса, поддел его на вилку и отправил в рот. Довольно зажмурился: оно было мягкое, ароматное, с лёгким вкусом дыма и можжевельника. И впервые за день почувствовал настоящий покой.
– Как вам, князь? – послышался голос воеводы.
– Как всегда бесподобно, – ответил я.
– Это всё Никифор. Говорит, готовил по особому случаю.
В столовую вошла Вера. Секретарь кивнула мне, давая понять, что встреча с Осиповым на сегодня назначена, и села за стол.
Мы ели в молчании, под потрескивание дров. Когда суп и мясо подошли к концу, в гостиную вошел Никифор. Домовой ловко убрал со стола тарелки, и поставил перед нами заварочный чайник и блюдо со свежеиспеченным пирогом.
– Попробуйте, князь, – сообщил домовой, разливая чай по чашкам. – Пирог сегодня с брусникой. Аромат, небось, чувствуете?
От выпечки в самом деле исходил густой, терпко‑сладкий запах с лёгкой кислинкой и еле уловимым оттенком хвои.
– Сам поди ягодки собирал? – откинувшись на спинку кресла, уточнил Морозов.
Никифор посмотрел на воеводу, и в его взгляде читалось явное осуждение:
– А может и я, – сварливо отозвался он после паузы. – Что от этого он хуже стал бы?
Домовой ловко снял фартук, что‑то пробормотал себе под нос и исчез в коридоре. Я взял вилку, отломил кусочек и попробовал. Пирог оказался тёплым, нежным, с сочной, чуть терпкой начинкой, а сладость теста только подчёркивала вкус ягод. Вера с лёгкой улыбкой положила себе ломоть:
– Вкус детства, – сказала она негромко после пробы и пояснила. – Моя мама пекла такие. Только сверху посыпала сахарной пудрой.
Я уже приготовился к тому, что воевода съязвит, но, к моему удивлению, Морозов кивнул. А потом сказал:
– Моя супруга когда‑то тоже пекла пироги. Мне казалось, что с этим справится кухарка. А потом понял, что у нее они получались куда лучше, чем у самого талантливого повара.
Мне удалось сохранить спокойное лицо, хотя я был знатно удивлен, узнав, что у воеводы была супруга. Вера обменялась со мной коротким взглядом, который дал понять, что она тоже не знала об этой страницы биографии Морозова. Однако продолжать тему он не стал. И никто не посмел спросить его о жене или пирогах, которые она готовила.
За окном начинали сгущаться сумерки. Я сделал глоток ароматного отвара с лёгким дымным привкусом. Кажется, Никифор добавил туда сушёные листья брусники. В какой‑то момент я заметил, как Мурзик осторожно встал на подоконнике, ловко спустился на пол и через несколько мгновений оказался у моих ног. Встал на задние лапки, прося угощения. Я отломил кусочек пирога и дал бельчонку, который шустро схватил его и вернулся на подоконник, где принялся осторожно поедать лакомство.
Морозов взглянул висевшие на стене часы, встал из‑за стола и тихо сказал:
– Скоро надо будет выезжать. Я подгоню машину.
Я кивнул, и воевода направился к выходу. Я же допил отвар и, на мгновение задержавшись в кресле, взглянул в окно, на сад.
Когда я вышел на крыльцо, солнце уже почти село. У ворот ровно горел фонарь, освещая двор тёплым золотистым светом. Где‑то вдалеке ухнул филин.
Авто уже было подогнано к крыльцу. И едва я вышел, Морозов открыл дверцу, приглашая меня сесть. Металлический корпус блеснул в отблеске лампы.
Я спустился по ступеням крыльца, занял своё место и откинулся на спинку сиденья. Воевода закрыл дверь, обошел авто и сел за руль. Завел двигатель, и машина мягко тронулась.
Дорога к городу петляла между тёмных полей. Фары выхватывали из сумерек отдельные деревья, редкие столбы, мокрые от росы камни. Небо было низкое, тяжёлое, затянутое облаками.
Вскоре показались огни Северска, который уже погрузился в мягкий полумрак. Прохожие спешили к домам, на углах пекари закрывали лавки, гремели ставни, гудел трамвай. Город жил своим медленным, уверенным ритмом. В окнах домов отражались уличные фонари, а по мостовой лениво двигались редкие автомобили. Город выглядел строгим, хотя и немного усталым.
Мы проехали мимо собора и свернули к центру, где на площади, возвышалось здание Совета. Из‑под крыши капала вода, и этот тихий, размеренный звук словно подчеркивал торжественность момента.
Морозов заглушил двигатель и повернулся ко мне:
– Ну что, князь, прибыли, – пробормотал он и уточнил. – Готовы?
– Вполне, – с улыбкой ответил я.
Воевода коротко кивнул, и я вышел из машины. Поднялся по ступеням и остановился у массивных дверей, из‑за которых доносились глухие, неразборчивые голоса. А затем глубоко вздохнул и потянул на себя дубовую створку. Шагнул в холл. Посмотрел на часы: до встречи оставалось еще десять минут. Но судя по пустому помещении, все уже были в сборе и ждали меня в зале. И едва дверь за мной захлопнулась, как мне навстречу вышел мастер‑распорядитель, сухощавый мужчина в сером сюртуке.