Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 170
Мы подошли к крыльцу, рядом с которым по‑прежнему благоухала сирень.
– Куст я решил оставить, – признался Лаптев, чуть неловко поправив куртку. – Больно красиво она цветет каждую весну. Такое срубать рука не поднимается.
Я улыбнулся:
– К слову о рабочих, – начал я. – К вам должен был прийти некий Илья…
Я замялся, потому что не знал, как водяного зарегистрировал Синод.
Лаптев осмотрелся по сторонам, и, понизив голос уточнил:
– Водяной этот?
Я от удивления аж рот приоткрыл, глядя на стоявшего передо мной начальника рыбохраны. И заметив мою реакцию, Лаптев поспешно добавил:
– Простите, мастер‑князь. Видимо, я переработался, вот и говорю лишнего.
– С чего вы взяли про водяного? – уточнил я.
Лаптев усмехнулся:
– У меня дед был кем‑то типа видящего. Верил в то, что в этом мире кроме людей еще и нечисть всякая живет. Он никогда в лесу не плутал, домовому дары оставлял, и в доме мир да лад были. Вот он всегда перед тем, как на рыбалку ехать, дары водяному подносил. И никогда пустым не возвращался. А еще он говорил, что водяной живет в избушке на холме. Ну и…
Лаптев замялся, и я уточнил:
– Что и?
– Так жена у меня в Синоде работает, – нехотя признался Лаптев. – Она кое‑чего знает о том, что место здесь непростое. Я сперва не верил, только вот когда одно и то же часто повторять начинают, волей‑неволей сомневаться начнешь. А когда этот Илья явился на работу наниматься, я почему‑то поверил, что в словах Ангелины, жены моей, есть смысл. Он когда к пристани вышел, вода словно застыла. Как будто слушаясь этого Илью. А простому человеку стихия подчиняться не будет. Вот и сходится все к тому, что не так этот Илья прост.
– Вы должны подать несколько проектов по изменению ведомства в Совет, – произнес я. – Такова процедура. У нового руководителя, пусть и исполняющего обязанности, должна быть своя стратегия по улучшению ведомства.
Начальник рыбохраны кивнул:
– Знаю. Уже даже кое‑что придумал, осталось только все правильно оформить. А я не особо хорош в заполнении бумаг. Мне куда проще в патруле по реке ходить. Ну или вон…
Он кивнул в сторону строящегося хранилища для конфиската.
– По документам у начальника ведомства должен быть секретарь, который ведет делопроизводство, и общается с репортерами, – напомнил я.
– Так то оно так, – кивнул Лаптев, – У Курносова была. Только вот девица там была тупая, как спил бревна. Курносов ее за другие достоинства выбрал, – мужчина деликатно откашлялся, – На ней глаз отдыхал, и любой кто с проверкой приезжал с нее глаз не сводил. После отставки бывшего начальника, девица поняла, что не приживется, вот и уволилась.
– Ну так найдите новую.
– Надо, – согласился собеседник.
– И еще, – напомнил я. – Девушка должна подходить на должность по всем требованиям. Потому что после того, как вы получите пост мастера‑распорядителя порта, она должна будет помочь Илье.
Андрей Михайлович кивнул:
– Понимаю. Если я угадал с водяным, то вы, конечно, лучшую кандидатуру выбрали, мастер‑князь.
Я улыбнулся:
– Только про водяного никому не говорите.
– Да как тут скажешь. Я хоть из простых, но понимаю, что за такие беседы можно в дом скудоумия угодить. Или как минимум должности лишиться. А во всех газетах репортеры потом наперебой писать будут, что начальник рыбохраны верил в леших и водяных. Здесь хоть люди и по покону живут, а в нечисть никто по‑настоящему не верит.
Я кивнул:
– Хорошо. Тогда после восстановления порта я подготовлю бумаги о вашем переводе. А вы посоветуете на свой пост кандидатуру Ильи.
– Сделаем, мастер‑князь, – ответил Лаптев.
Несколько мгновений мы стояли у здания, а затем я спохватился и произнес:
– Ну, не буду вас отвлекать. До встречи, Андрей Михайлович.
– Спасибо, – что заехали, Николай Арсентьевич, – ответил начальник рыбохраны.
Мы попрощались, и я направился к машине. А за спиной ещё долго слышался стук досок и голоса рабочих.
Я вышел из ворот, подошел к машине и сел в салон.
– Перемены уже начались? – повернувшись ко мне, уточнил Морозов.
– Да. Неплохо было бы попросить Молчанова выделить часть денег на небольшой ремонт, – ответил я, закрывая дверь. – Потому что пока они делают что‑то по мелочи и своими силами.
Воевода кивнул:
– Дело нужное. Куда дальше, князь?
Я взглянул в окно. На Северск уже опускался ранний вечер, небо густело, словно в него подмешивали чернила. Вдоль Портовой стороны один за другим зажигались откалиброванные мастером‑огневиком фонари, отбрасывая на мокрый асфальт мягкие золотистые круги света. Ветер усиливался, с реки потянуло влажной прохладой.
Я чуть откинулся на спинку сиденья, глядя, как город меркнет за стеклом, и тихо произнёс:
– Пора восвояси.
Воевода кивнул:
– Отдыхать тоже полезно.
Я вздохнул:
– Боюсь, что дома меня еще ждет разбор заявок от артелей на восстановление порта.
– Не бережете вы себя, Николай Арсентьевич, – покачал головой воевода, заводя двигатель.
– Наверное, в этом и заключается работа государева слуги, – протянул я. – Думать в первую очередь о княжестве.
– Нелегка доля правителя, – подтвердил Морозов.
Машина выехала на дорогу, свет фар скользнули по асфальту, и мы медленно двинулись вперёд.
Путь пролегал через узкие улочки Портовой стороны: там, где дома стояли вплотную, а между крышами тянулись тонкие веревки для сушки белья и проводов. В окнах уже вовсю зажигался свет. Кто‑то пришел с работы и садился ужинать в кругу семьи, кто‑то читал газету, а кто‑то просто молча глядел в пустоту, в надежде на перемены.
Морозов сосредоточенно вел автомобиль, а я невольно возвращался мыслями к разговору с Лаптевым.
– Что‑то вы задумались, князь, – наконец произнёс воевода, не отрывая взгляда от дороги.
– Думаю о людях вроде Лаптева. Простые, работящие, не требуют многого. Им бы чуть поддержки, и они восстановят полкняжества. Только вот поддержки им ждать чаще всего неоткуда.
Морозов усмехнулся:
– Ну, не скажите, Николай Арсентьевич. Вот вы в Северск совсем недавно прибыли, и уже многое изменили. А дальше больше. Вот и появляется надежда у таких вот Лаптевых. И они с горящими глазами берутся за работу, которую откладывали все это время.
– Только вот я сегодня есть, а завтра меня может не стать, – вздохнул я. – И надежда эта опять угаснет.
Морозов повернулся ко мне и обеспокоенно уточнил:
– С чего вдруг такие мысли?
Машина мягко выехала на набережную, и я почувствовал, как руль в руках воеводы чуть подрагивает на булыжниках. С другой стороны, через воду, уже вырисовывалась знакомая широкая площадь, с клумбами, памятником, густо усаженным голубями. Все было привычным, но почему‑то тревожно защемило в груди.
– Потому что Совет может попытаться снять меня с должности, – проговорил я, глядя в окно. – А ещё это способны устроить промышленники, затеяв проверки, слать жалобы в столицу, выкручивать руки финансированием. Да и императорская инспекция может сунуть нос не туда…
Помолчал, и уже тише добавил:
– Да много таких «ещё». Порой кажется, что вся система построена не на управлении, а на игре в поддавки. Князь он только с виду всем ведает, всё решает самостоятельно. А на деле – каждый шаг согласовывай, каждую бумагу визируй, и, не дай Всевышний, кому‑то не понравишься…
Морозов фыркнул так, будто услышал что‑то забавное и чуть покачал головой.
– Совет и промышленники могут пытаться делать что угодно, – буркнул он упрямо, – только вот на вашей стороне народ. Такие вот Лаптевы. Или те же жители работного дома. Помните их?
– Да, – кивнул я.
– И вас помнят, – назидательно продолжил воевода. – Потому что не из кресла распоряжались, а в их жилище пришли и на горло Параскевы наступили. И простых людей в Северске немало, которым такое пришлось по нраву. А против народа ни один Совет не сдюжит. Ни с проверками, ни с интригами. Народ у нас, может, и терпеливый, но справедливость чует. А как поймет, что его князя хотят убрать… – он выразительно поднял бровь, – тогда и сами за вилы возьмутся.