Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ), стр. 137

И с этой же точностью ожидал разрешения войти дальше, будто шаг в кабинет без приглашения грозил нарушением древнего чиновничьего ритуала.

– Добрый день, – произнёс я ровно, вставая и делая приглашающий жест в сторону свободного кресла у стола. – Прошу, проходите. Присаживайтесь.

Чиновник вошел, уселся аккуратно в кресло, расправил плечи, руки сложил на коленях. И замер прямо как статуя благонадёжности. Только глаза выдавали напряжение: внимательные, чуть прищуренные, будто он ожидал какого‑то подвоха.

– Я позвал вас поговорить не под протокол, – начал я спокойно, стараясь, чтобы голос звучал не как у следователя, а как у человека, которому просто надо разобраться. – И очень надеюсь, что всё сказанное здесь останется между нами. Я могу рассчитывать на конфиденциальность?

– Даю слово высокорождённого, – с готовностью отозвался Костомаров, словно этот ответ он носил в кармане на случай подобных ситуаций.

И тут я заметил, как у него чуть дёрнулся уголок рта, а пальцы невольно сжались. Занервничал. Не сильно, не как новичок, но заметно. Вероятно, понял: раз беседа не под протокол, значит, пахнет не служебной запиской, а настоящими решениями. А это у нас куда страшнее любой инструкции.

– Иван Ефимович, – начал я, наклоняясь чуть вперёд, чтобы разговор выглядел неофициальным, но предельно серьёзным, – я хотел бы уточнить у вас: можно ли включить часть лесов Северска в разряд заповедных?

Костомаров, словно по команде, привычно поднял руку к очкам и аккуратно поправил их на переносице, как будто именно они отвечали у него за точность формулировок.

Он вздохнул, словно я предложил ему не заповедник открыть, а самому пересчитать все деревья поимённо.

– Вопрос сложный, Николай Арсентьевич, – начал он после паузы, такой, в которую иной бы успел пожалеть о заданном вопросе. – И очень долгий.

Последнее слово он произнёс с особым акцентом, как будто намекал, что в местном понимании «долго» – это где‑то между сменой времён года и сменой политических эпох.

– Для введения лесов в реестр заповедных, – продолжил Костомаров, глядя поверх очков, – экологическое ведомство обязано вынести вопрос на голосование в Совет.

Он сделал ещё одну паузу. Видимо, чтобы я успел почувствовать вес предстоящей бюрократии.

– Причём, – добавил он, прищурившись, – решение должно быть принято большинством голосов. Таким, чтобы не было ни у кого соблазна оспаривать.

– Голосование… – протянул я, словно это слово только что выпало из потолка и приземлилось мне в блокнот. Записал аккуратно, с подчёркиванием, как диагноз.

– Подача заявки от экологического ведомства на голосование…

– Мне казалось, что голосование не требуется, – добавил я с надеждой.

– Проголосовавшие против должны будут обосновать свою позицию, – поспешно вставил Костомаров, будто предполагал, что сейчас я начну злиться. – И обоснование должно быть исчерпывающим.

От этой фразы стало чуть полегче. Потому что «исчерпывающе» – это слово, с которым у некоторых наших уважаемых деятелей начинаются настоящие проблемы.

– А что нужно для заявки? – уточнил я, уже чуть бодрее.

Костомаров выпрямился в кресле и заговорил уверенно.

– Заключение о том, что на территории обитают редкие виды животных, птиц, земноводных, – с готовностью сообщил он. – Или что там сохранились растения, занесённые в «Красный реестр».

Я кивнул. В голове уже всплыли образы всяких мхов, папоротников и прочей ботанической нежити. Может, найдется какая‑нибудь ящерка или птица. Главное, чтобы кто‑то из них действительно обитал там, где мы хотим организовать заповедник. Остальное, как говорится, приложится.

Я задумчиво нахмурился, постучал ручкой по краю стола и медленно выдохнул:

– А есть ли другие причины?

Костомаров развёл руками с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, когда они собираются сообщить что‑то крайне непопулярное, но необходимое. Он даже слегка наклонил голову, как будто искренне сожалел, что не может предложить ничего повеселее.

– Других оснований нет, Николай Арсентьевич. Только сохранение экологического баланса в регионе. Это, например, когда лесов в княжестве остаётся меньше пятнадцати процентов, и дальнейшая лесоразработка грозит региону… ну, вежливо говоря – экологической катастрофой.

Сказал он это ровно, но я вполне отчётливо уловил в его голосе ту самую интонацию, которой взрослые объясняют ребёнку, почему нельзя съесть торт целиком: вроде бы хочется, но потом будет плохо. Всем.

Я наклонился вперёд, сложил руки замком и, понизив голос до почти заговорщического, произнёс:

– А если мы найдём такие редкие растения или животных?

Глаза Костомарова чуть расширились, и он осторожно отодвинул очки вверх по переносице, словно хотел лучше разглядеть, шучу я или всерьёз. Но, видимо, понял, что я не улыбаюсь.

Взгляд Костомарова стал заметно пристальнее. Очки на его носу сверкнули стеклом, как будто насторожились. Но голос у чиновника по‑прежнему оставался аккуратным, выверенным. Было понятно, что он хорошо понимает, что каждое слово может однажды быть процитировано в кабинете повыше.

– Тогда в леса будет назначена комиссия, – сказал он, чуть тише, чем прежде, – которая проведёт исследования и подготовит заключение.

– Такое здесь уже бывало? – осведомился я.

– Необходимости такой не было, – развел руками Костомаров. – Хочу вас предупредить, что такие комиссии бывают очень надоедливыми и настырными.

– Это меня не пугает, – кивнул я.

– И по результату заключения… и после голосования… – продолжил мужчина, делая ударение на каждом «и», будто список мог удлиняться бесконечно, – участки леса внесут под защиту Империи.

Я кивнул, а он, убедившись, что говорю это не в шутку и блокнот у меня всё ещё под рукой, аккуратно завершил:

– Вы получите право объявить его заповедным.

Прозвучало это почти торжественно. Как будто не о берёзах речь шла, а о получении особого титула.

– Скажу вам откровенно, – начал Костомаров с тем тоном, каким обычно говорят перед тем, как разрушить чьи‑то иллюзии, – что затем в этих местах нельзя будет строить дороги, устраивать охотничьи дома или зоны отдыха.

– И это хорошо, – кивнул я, не давая ему надежды на драматическую паузу.

Чиновник чуть прищурился, будто проверяя – не издеваюсь ли я. Но, не найдя в моем виде ничего, кроме спокойной решимости, медленно вынул из внутреннего кармана аккуратно сложенный носовой платок. Снял очки, словно пытался занять руки, и принялся натирать стекла. Пальцы у него дрожали совсем чуть‑чуть – не от страха, нет, а скорее от усталости, накопленной за годы службы и диалогов, в которых его не слушали.

– Николай Арсентьевич, вы тут не так давно… – начал он осторожно, – и, наверное, не знаете всех подводных камней…

– Вы правы, – мягко подтвердил я, не перебивая, но и не отступая. Просто подталкивая его к продолжению, беседы.

Он вздохнул, но не трагично. Казалось, что его вот‑вот попросят сказать то, о чём он обычно шепчет сам себе, когда выключает свет в кабинете.

– Я приехал сюда много лет назад по распределению, – начал Костомаров, пряча носовой платок обратно в карман. – И когда появилась возможность уехать, то я отказался.

Голос его потеплел, как будто он вновь видел тот первый день, когда ступил на северскую землю. Лицо стало мягче, и даже руки перестали дрожать – будто только что он напомнил себе, зачем всё это терпит.

– Северск – невероятное место. Тут редкая фауна, потрясающая флора. Густые леса, болотные острова, травы, про которые в столице только в учебниках пишут. А птицы… У нас зимуют такие, которые по путеводителям любят юг. И я всегда переживал, что однажды всё это могут разрушить мануфактуры. Что кто‑то решит высушить болота, уничтожить лес…

Он замолчал на миг, опустив взгляд. А потом добавил уже тише, почти исповедально:

– Старый князь держал здесь порядок, отгонял дельцов и проектантов с картами и длинными речами. А когда его не стало… – он развёл руками, как человек, у которого закончилось терпение, но ещё осталось чувство долга. – Я рад, что вы решили продолжить дело вашего предшественника. И готов помочь всем, чем смогу.