Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 8

Я честолюбивый человек? Да, немного, как мне кажется. Но за свою прошлую жизнь нередко встречал таких сказочных дебилов, которым приходилось временно подчиняться, в том числе и в армии… Не хотелось, чтобы и сейчас это было.

Корнет? Достойный, с поправкой на молодость. А вот остальные… Представляю, что все, ну кроме меня и корнета, не умеют даже писать, читать, сложить дважды два. Как таким подчинятся и ждать от них адекватности? Но может я ошибаюсь? Все же не машина, а человек. Хотя и машины часто ошибались в моей первой жизни.

В это время корнет пошел выяснять с казаками. Те раздевали убитых поляков до исподнего. А нашему офицеру это не понравилось. Нельзя, по его мнению, уподобляться врагу.

Не согласен с ним. Все ресурсы, что только можно унести, нужно забирать с собой. А тут и рубаха, снятая с улана на пользу. Как минимум, когда остановимся на продолжительный отдых, порву на лоскуты и прокипячу, чтобы перевязки раненным делать.

— Часть телег придется бросить, предварительно сняв колеса. Добро и порох навьючим на трофейных лошадей. По лесной чащобе с фурами мы не пройдем, конфедераты нас нагонят, — продолжал я, под одобрительные кивки Потапыча командовать егерями, ну и некоторыми еще пехотинцами.

Мимо проходили два казака, которые только ухмылялись, слушая мои приказы. Они тянули еще одну партию трофеев в узлах из мундиров поляков.

— Станичники, а вы не с нами? — спросил я их.

— Токмо ты не зазнавайси, солдатушка. Мы ешо ахвицеру покорны, а не тебе… А трофеи заберем, потом послухаем байки твои, — сказали станичники, подтверждая, что с ними мне легко договориться не получится.

И еще так колоритно вытирая нож, с которого капала кровь.

Для станичника перерезать горло поверженной вражине зазорным не считалось — у иррегулярной кавалерии понятия о правилах ведения войны были, скажем так, весьма специфические и куда более практичные. Да и по карманам богато расшитых мундиров прогуляться — святое дело. А у этих гонористых шляхтичей-уланов было чем поживиться.

Вскоре нашлось и лишнее, страшное доказательство тому, что мы все сделали правильно и ни о каком рыцарском милосердии речи быть не могло. У мертвых поляков по лядункам да за отворотами доломанов обнаружилось в общей сложности более полусотни чужих обручальных колец. На иных, если приглядеться, бурели засохшие пятнышки крови. А одно колечко казак и вовсе вытащил вместе с отрубленной фалангой. Значит, курвы, прямо с пальцами у убитых и пленных резали. И ведь не гнушались серебром, порой и не самым чистым, с примесями.

Не задерживались. Очень скоро отправились в лес.

Идти было скверно: тяжелые фуры с ранеными вязли по самые оси, солдатам то и дело приходилось браться за топоры, рубить подлесок и гатить дорогу валежником. Но наш юный командир словно и не замечал ни непролазной грязи, ни стонов позади. Гарцуя в седле, он на голубом глазу вещал о том, как лихо командовал обороной и как блестяще смог одолеть проклятых поляков.

Выпил парнишка чуть лишнего. А бутылку с французским коньяком попробуй отбери. Уже и рука не болит. Ну так анестезия.

— Вот так и бить нужно супостата! — говорил он в никуда и одновременно заострял свой взгляд на ком-нибудь из солдат.

Я улыбался. Но делал это так, чтобы не было видно, конечно. Сколько таких ребят я встречал в прошлой жизни на войне. Это его первый бой, ну или первый, когда что-то — да считай, что все — решал парень. Так что нужно ему похвастать.

Не глупый. И главное, основное решение, что он принял — назначить меня командовать — это и есть мудрость. Вопреки всему, сословности, воинскому чину, но мы победили. Так что не настолько несправедливо он считает себя победителем. Хотя…

Усатые ветераны, тянувшие лямку не первый год, лишь переглядывались. Многие криво усмехались в суконные воротники и вполголоса отпускали едкие солдатские шуточки. Но нет, не по злости. Молодой, чуть выпил «обезболивающего» коньяка, ему даже завидовали.

— А на обчество отчего, Потапыч горилки хварнцузской не поставил? Не по-христиански то, — бурчали егеря.

— А кто тебе сказал, леший ты усатый, что я не придержал ржавой хфранцузской водки? Будет час, выпьем, — отвечал фельдфебель.

— Вот то дело, — раздалось коллективное удовольствие.

Много ли нужно солдату для радости? Сладостное ожидание того «часа» со шкаликом французского пойла, взятого трофеем у польских уланов.

— Так что, Потапыч? — вдруг вынырнул из-за сосен наш корнет, гордо выпятив грудь и звеня шпорами. — Была ли при твоей долгой солдатской жизни такая славная победа, как нынче, под моим командованием?

— Да куда ж там, ваше благородие! Истинная виктория! — не моргнув глазом, елейным голосом запел Потапыч, стягивая бескозырку. — Как проведает государь-император про вашу храбрость, так тотчас орден Анны на шею пожалует, да деревенькой с душами наградит!

— Ты и лис, фельдфебель! Как скажешь, так… — рассмеялся корнет, но было видно, что от славы и от деревеньки он точно не отказался бы.

Старый лис явно подыгрывал нашему командиру, умудряясь при этом из-за его спины пару раз подмигнуть мне и состроить рожицы, что у старика получалось презабавно.

Мы шли. Тяжело, хоть часто и с улыбками и шутками, чтобы скрыть усталость. Я уже не обращал внимания на свою боль. Так, неприятность, не боль вовсе. Думал…

Я молод телом, ефрейтор, то есть солдат, то есть неудобное наименования звания младший унтер-офицер, почти что рядовой, но чуть больше — для начала очень недурно, если не брать в расчет, что я не дворянин, не кадровый офицер. И уж тем более не очнулся где-нибудь в Зимнем дворце, на пуховых перилах рядом с императорскими покоями, чтобы в доверительной беседе нашептывать Александру Первому на ушко, как правильно бить Бонапарта и поднимать Россию с колен.

Справился бы я с ролью серого кардинала? Тот еще вопрос. Но неведомая сила, перенесшая мое сознание в эту эпоху, таких роскошных авансов не раздавала. Крутись как знаешь, в крови и грязи.

Вместе с тем, хуже было бы стариком возродиться. А так, хоть какой бонус — молодость и вся жизнь впереди.

Об этом думал я, когда мы удалялись с места боя, стараясь не размышляя о причинах, следствиях. Планов не строил. Нужно больше информации для этого. Пока идти.

Буквально через три версты от места бойни мы окончательно бросили телеги, предварительно срубив топорами оси, чтобы не достались неприятелю. Тяжелораненые, которых мы пытались вывезти, к этому моменту уже отдали Богу душу.

Я пробовал… скорее, чтобы совесть свою очистить, врачевать. Но как можно было раны чистить, если нет бинтов, даже чистой материи? Нет времени, ибо в скорости нашей залог выживания тех, кто может идти собственными ногами

Какой-нибудь водки, не говоря о спирте, нет, чтобы дезинфицировать нож. Коньяк? Да, но опять вопрос во времени. Можно в огне, но… его еще развести нужно, время потратить и подставить всех под удар. Можно было бы. Но для этого останавливаться нужно на день, не меньше.

И ступать по лесным корням, шишкам, спускаться и подыматься в канавах, пробираться через заросли, в том числе и через кусачие лапы большого малинника, ежевичник… доконало это. Я ведь сам до конца не пришел в себя, но уже напрягаюсь, иду со всеми, изредка только за три версты приседал минут на пять на телегу, пока они были. Остальным неходячим мы наскоро сообразили волокуши и носилки из жердей и шинелей, а кого-то перекинули поперек трофейных седел.

Мы плелись еще три часа, словно издыхающие черепахи, уже иссякло приподнятое настроение от победы. Руководствуясь холодным, циничным расчетом человека из будущего, для других невероятно быстро прошедший путь от «молодца в бою» до «нехристя».

— Платон… то ж ты повел нас тропами этими, — пытались во мне найти виновного люди.

— Кто знает дорогу, вперед, за ним и пойдем, — огрызался я.

Но таких не было. И шли…

Я имел неосторожность вскользь заикнуться: неплохо бы умерших прикопать тут же. Поставить крест, отпеть их, как-нибудь, ибо как положено не получится из-за времени, да и священника не найти в глухом лесу. Но для жизни других, нужно это сделать, ибо тяжело еще и мертвых нести на себе, пусть даже и перекладывая тела на лошадей… Раненные — понятно. Тут сам умри, но донеси товарища. А сколько нам еще нести убитых? Неделю? Две?