Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 7

Приказ повторять снова не пришлось. Но вот мне, пусть и тихо, но прилетело:

— Не сметь! — прошипел офицер. — Ты что выдумал себе, мужичье? Сейчас не время пороть тебя, но я найду… Я нынче, хоть бы и гусар, но твой офицер, иных нет. Запомни, а то быть тебе битым, Платон.

Хотелось… Ой как хотелось ответить. Но не стоило начинать полемику. Да и если уж по честности думать, то корнет молодой, но не трус, не дурак. И сабля его даже в крови, а я в пылу боя и не увидел, когда он за клинок хватался. Гляди, еще ума наберется… духа, решимости… Что-то много чего ему набираться нужно.

Но во мне говорила некоторая обида.

Вот как можно русскому офицеру, мне, капитану, ушедшему по ранению в отставку, да еще и в немалом возрасте, который и свою фирму имел, на которой «имел» подчиненных за нерадивость? Как мне? Легко подчиниться юнцу безусому? А чувствовать себя недочеловеком? Подлого сословия же я, не дворянин. А это словно бы брезгливость от «белой кости». А я знаю куда как больше, чем даже многие нынешние ученые, но куда мне засунуть свои знания и прокрутить там?

Не бездушное я существо, чтобы такие эмоции не переживать, не давить их внутри разумом.

Еще и этот адреналиновый откат, что колени подкашиваются и шум в голове вернулся с болью в лобной части…

Между тем, егеря двигались быстро и привычно. Раненые помогали тем, кому досталось сильнее. Один солдат снял с себя флягу и отдал пленному поляку, который зажимал ладонью пробитый бок. Потапыч хотел было возмутиться, но промолчал. А вот когда враг пил… Неожиданно нож впился ему в печень.

Других врагов, во все еще не рассеявшейся дымке, скрытых от глаз корнета телегами, добили штыками. Прислушался к себе. Нет, сожалений не было. Врага нужно убивать, а на войне действовать рационально, а не плодить себе проблем. И за спиной оставлять никого из тех, кто может выстрелить, нельзя. Да и я, нет мой реципиент, был убит ими. Такая вот моя месть случилась. Надеюсь, что не только в этом моя миссия в этом мире, времени.

А когда еще стал наблюдать за тем, как наших… Вон двое егерей подняли погибшего товарища и понесли к телеге. Были еще убитые, а кто получил новое, в добавок к имеющимся, ранение, и уже больше вероятности, что старуха с косой за ними внимательно наблюдает… Так что недосчитаемся с нашей медициной еще смертей. Но заниматься лечением всех и вся, осматривать, не было времени.

Казаки привели пленного офицера. Не усмотрели мы, оказалось, что не всех добили. Молодой поляк был бледен, одна штанина пропиталась кровью, и не только ею, но держался прямо, пусть и запах имел… Нет, нужно привыкать, а то от всего этого с ума сойти, какая вонь. На войне будущего ее тоже хватало, но все же меньше.

Корнет задал ему вопрос по-французски. Я разобрал, что именно. Прежний Платон знал на этом языке разве что команды, названия оружия и ругательства, услышанные от пленных и офицеров во время отступления. Я же немного говорил на французском. По крайней мере, на реконструкциях, отыгрывая русского офицера-егеря, общался на ломанном французском с интуристами, по странному для меня стечению обстоятельств, увлекающимися реконструкциями своего провала в Русской компании.

Поляк посмотрел на убитых, затем на баррикаду. Пленный нехотя ответил. Корнет выслушал его и повернулся к нам.

— Это был передовой разъезд. За ними идёт полк. Пока он стоит на бивуаке. Возможно, уже ближе, чем мы думаем, — говорил он, ища одобрения, наверное.

Над дорогой, но вдали, снова поднялась пыль. Или показалось?

Потапыч перекрестился. Корнет перестал улыбаться. Солдаты повернулись к нему. Уже подумали, что это снова по наши души, но все же пыль подняли улепетывающие уланы, четверть, не больше, их спаслось. Может еще оставались некоторое время за углом, но не решились они на новую атаку.

— Что делать-то будем, ваше благородие? — спросил вернувшийся со своего задания Потапыч.

Корнет бросил быстрый взгляд на меня. Замолчал, делая вид, что усердно думает. А может так и было.

Я мог предложить снова разбежаться по лесам. Мог попытаться спасти только тех, кто ещё способен быстро идти. После первого боя они даже не осудили бы такого решения.

Но тогда всё повторилось бы на следующей дороге. И на следующей. Разбитые солдаты, брошенные раненые, толпа вместо армии.

Нет.

— Сельчане и мещане, что с нами шли, уже в лесу, а мы? — размышлял вполне здраво корнет. — С дороги уходить. Но телеги оставлять, как раненых и погибших везти тогда?

Но тут его рука вновь стала болеть, что очевидно, как он чуть только ударился о телегу и тут же скрутился, приседая на корточки.

Выждали немного времени, пока офицер хоть как в себя не пришел и не выпрямился, при этом был заплаканный. Но не хныкал, держался. Слезам только не прикажешь.

— Ваше благородие, — сказал я корнету. — Снять с пленных оружие, трофейных лошадей навьючить, запрячь в телеги добрых, коней, часть телег оставить и уходить. Через тридцать минут полк будет здесь.

Корнет устало и болезненно усмехнулся.

— Вашбродь, там это… у ляхов нашли. Может выпьете, да полегчает? — участливо спросил Потапыч, передавая открытую бутылку офицеру.

Он отпил, закашлялся, часть жидкости брызнула из его рта. Послышался через множество других, аромат коньяка. Я даже сам слюну сглотнул. Но корнет бутылку не оставил. Второй его глоток был уже выверенным, жидкость пошла по офицерскому пищеводу, наверное, и согревая и убирая дрожь.

— Выражаю удовольствие, фельдегерь, — сказал он.

— Рад стараться, — лихо ответил Потапыч.

— Ты уже второй раз за день решаешь за меня, Белавин, — рассматривая бутылку в руке, говорил офицер.

— В первый раз вышло неплохо, ваше благородие, — попытался я сказать лихо, шутливо.

— Это я ещё решу. — Он опёрся здоровой рукой о телегу и поднялся. — Оружие собрать! Лошадей в упряжь! Через пять минут выступаем!

— Куда, ваше благородие? — спросил Потапыч.

— А вон… разумника и спросим, — усмехнулся корнет, начиная несколько хмелеть.

— К армии Багратиона, — ответил я раньше корнета. — Хватит отступать каждому по отдельности. По дороге соберём всех, кто отбился от своих, и приведём в строй.

«Или ты на кого сдашь командование?» — подумал я, подозревая и другие мотивы офицера.

Корнет медленно повернул ко мне голову.

— Смелый ты сегодня, Белавин. При ком ином… при офицере, за слова такие и плеткой полосну, так и знай.

— Головой приложило, ваше благородие, — вновь я решил перевести в шутку, в том числе предоставляя возможность и корнету сохранить лицо.

Несколько егерей усмехнулись. Даже Потапыч расправил седые усы.

Корнет посмотрел на дорогу, на поднимавшуюся пыль и махнул здоровой рукой.

— Слышали младшого? Идём к Багратиону. Всех отставших и способных держать оружие забираем с собой. Как там еще по дороге будет…

Солдаты молчали, но теперь в их лицах не было прежней обречённости.

Если уж мне выпало оказаться в этой войне, я пройду её вместе с ними.

Сегодня мне повезло: рядом оказался офицер, который сумел выслушать рядового. В следующий раз мог попасться другой. Тогда меня отправят чистить котлы или накажут за разговоры не по чину.

Чтобы защищать Россию не в одном случайном бою, мне требовалось право отдавать приказы. Офицерский чин, а вместе с ним — дворянство. Для сына солдата путь почти закрытый.

Почти.

Если я действительно хотел помочь России выстоять, придётся сделать невозможное возможным. Стать офицером, подняться выше и провести этих людей через всю войну.

Для начала требовалось пережить ближайшие полчаса.

Глава 4

Южнее Несвижа

30 июня 1812 года

— Нужно кончать с врагом, собрать трофеи и уходить с тракта, — жестко, диктуя свою волю, сказал я еще на тракте.

Говорил я не корнету, понятно, что тон с ним не может быть таким категоричным. Но егеря, несколько пехотинцев, что еще оставались с нами, все они, очень желательно, чтобы привыкали к моим приказам. Нужны люди, которые будут думать моими нарративами. Так легче примет решение и наш офицер.