Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 5

Корнет коротко кивнул. А понял ли он, что я спрашивал? Как мне показалось, скажи я ему, что можно я на сеновал с вашей невестой, кивок согласия был бы такой же. Не думаю, что это потому, что дурак… Похоже, что только на силе воле он и держится.

— Убей это… мэрдо, фис де пют, — выкрикнул, как кричал при боли, корнет.

А если ругаться на французском, так вроде бы и не ругаешься? «Дерьмо», «сукин сын» — это звучало с уст корнета. Но понял, оказывается. А мне хотелось поддержать парня. Но как подойти и сказать: «Держись, малой!» И я сам такой же малой, или почти, может на год какой старше командира. Ну и сословность, армейская субординация. Да и какая тут поддержка? Офицер? Пусть соответствует.

— Ну давай, Платон, у тебя рука твердая, начинай, уже близко они, пора, — сказал Потапыч и подал мне штуцер, взятый с убитого стрелка.

У нас было немало штуцеров, к сожалению… Это означало, что потери большие.

Я проверил кремень, полку и только после этого положил оружие на край телеги.

— Ты с чего штуцер проверяешь? Да что мы, разве жа не понимаем, как заряжать дуру эту? — показалось, что моей проверкой Потапыч даже оскорбился.

Я не ответил, поудобнее взял «дуру», держа ствол к верху. Из нарезняка вряд ли пуля выпадет, ее даже молотком забивают, но на всякий случай. Стрелять с него было сложно. Это даже не егерский, укороченный штуцер.

Польские уланы не останавливались. Они уже вошли в узкий участок дороги: справа начиналась сырая низина, ведущая к озеру, слева стеной поднимался лес. Развернуться всей колонной теперь не получилось бы. Передние могли только идти вперёд или смять тех, кто напирал сзади. Все правильно. Без боя не разошлись бы никак.

Заметив, явно успев оценить, нашу импровизированную баррикаду из телег, командир уланов картинно взмахнул саблей.

«Позер, мля!» — подумал я.

Трубач привстал в стременах и выдал короткую, рваную, злую трель. Выровняв строй, часть уланов спустилась в небольшой овраг, а основная группа перешла в галоп. Те, что сошли с дороги, стали отставать, там топко, сыро, кочек много и ямок. Как словно бы мы готовились и сами накопали препятствий и воды налили. Дома и родная земля помогает бить врага. РОДНАЯ!

Я припал к колесу перевёрнутой телеги, укладывая тяжёлый гранёный ствол штуцера на рассохшиеся доски. В нос ударил густой коктейль из запахов конского навоза, дорожной пыли и кислого страха, исходящего от раненых, даже от корнета. Похоже придется привыкать мне к острым запахам.

Те бойцы, что рядом, могли стрелять, другие, вторая линия, прямо сейчас судорожно сжимали ружья, но и топоры, тесаки, копья были под рукой. Оружия разного было немало, людей не хватало.

За нами стояли конные казаки, они уже были в седлах, ощетинившись пиками. На миг бросил взгляд на станичников. Их лица были суровы и словно бы обиженные. Отстали от Платова, видать, который где-то здесь должен был давать бой французам и прорываться ко Второй русской армии Багратиона. Но помирать просто так явно не собирались. И не сбежали. А могли.

Старший казак поглядывал в нашу сторону. Формально он ждал приказа корнета. Знак, по договорённости, должен был дать я. Как вестовой, или заместитель. Пусть так. Главное — дело.

Потапыч встал слева от меня, хотя корнет отправил его во вторую линию. Но сил у нашего командира чуть хватало, чтобы он стоял выпрямившись и сжимал в левой руке саблю. Морщился при этом от боли, слезы уже не вытирал.

— Ну же! — выкрикнул корнет.

— Нельзя стрелять, подпустить нужно, — ответил я на крик командира.

— Да… подпустить нужно. По лошадям нужно… сломать строй, — бормотал офицер.

— Не стрелять! — заорал я, срывая голос, перекрывая нарастающий грохот копыт. — Ждать!

— Да! — выкрикнул корнет.

Но никто не обратил внимания. Все ждали первого выстрела, смотрели, как смерть накатывает на наши укрепления. Нет здоровых людей, кто бы не боялся смерти. Есть сильные люди, которые действовать, даже когда есть страх.

Пятьдесят шагов. Тридцать. Я уже отчётливо видел перекошенные от азарта лица уланов, летящие из-под копыт комья земли, пену на губах разгорячённых лошадей. Смерть летела на нас, скаля зубы. Земля ходила ходуном.

Командир уланов шёл чуть впереди. Его я и выбрал.

Вдох… выдох… плавно выжимаю спусковой крючок.

— Бах!

В плечо лягнуло, меня ощутимо повело в сторону, вовремя подхватил Потапыч.

— Платон… куды ж ты, ослабленный…

А я смотрел на врага… Пуля ударила в грудь командирской лошади. Та рухнула на полном скаку, выбросив всадника под копыта следующих рядов.

— Первая линия — пали! — выдавил я из себя.

Залп ударил почти слитно. Передние лошади уланов рухнули, загораживая дорогу. Несколько уланов вылетели из сёдел, остальные налетели на них, ломая строй.

— Вторая! Пали!

Я кричал, перекрикивая грохот от пальбы. Стреляли мы, отвечали пистолетными выстрелами поляки.

— Вжух! — рядом, слева пролетела пуля, уходя в сухую землю.

Потапыч дёрнул меня вниз, и следующая пуля выбила щепу из борта ровно там, где секунду назад была моя голова.

«Не попала бы!» — подумал я, но быстро, чтобы в то же мгновение скомандовать:

— Первая линия, назад! Вторая — штыки!

Егеря отступили за второй ряд так слаженно, словно повторяли привычное учение на плацу. На их место шагнули солдаты, пехота, с примкнутыми штыками. Рядом с ними встал и раненый, которого сняли с телеги. Он едва держался на ногах, однако ружьё не опускал. И вот этот был готов продать свою жизнь за дорого. Глаза были полны решимости. «Богатыри, не мы…»

Посмотрел на корнета, его глаза. Он решил приставить саблю к телеге, но взять пистолет в руки. Может и правильно.

Странно… глаза людей вижу, а от дыма и пыли было не видно собственных рук. Что уж тут говорить про то, чтобы понять, кто вообще поражён, кто живой, кто стреляет. Крики, ржание коней, маты и поминание святых. Но мозг словно бы подчищал картинку добавляя фантазией недоступное для зрения. Так в бою бывает, когда видишь многое, но даже не поворачиваешь взгляд, как и у опытных водителей в будущем.

Слева, из леса, сухо затрещали штуцеры. Егеря били по тем, кто пытался обойти телеги через овраг. Один улан слетел с лошади, второй развернул коня, третий всё-таки вырвался на обочину и закричал остальным следовать за ним.

— Лезут! — прокричал кто-то рядом. — На телеги взлезают!

Похоже бой ожесточается. Но не для того же я здесь, чтобы погибнуть менее чем через час, как осознал себя? Или для того? Мысли прочь! Бей ляхов!

Глава 3

Южнее Несвижа

30 июня 1812 года

Уже было слышно, как к нам, как те шакалы неуклюжие, падая, подымаясь, стараясь удержаться на перевернутых телегах, лезли польские уланы.

— Второй ряд держать строй! Укол — шаг назад! Первый ряд заряжает! В лес передать: огонь ближе к дороге! — приказывал я, беря гладкоствол, стоящий заряженным рядом.

В чем преимущество, так в оружии. У нас было его много. Немало зарядили и поставили у телег.

— Слышали Белавина! Огонь ближе к дороге! — повторил корнет громче, словно бы приходил в себя. — Смотрите на лезущих на телегах.

Команду подхватили и передали вдоль телег. А корнет водил пистолетом из стороны в сторону, не решаясь его разряжать. Не револьвер, не Макаров, только один выстрел и его нужно сделать наиболее эффективно.

Уланы упёрлись в баррикаду. Лошади шарахались от дыма, крови и острых оглобель. Копья, выставленные вперед, воткнутые в землю впивались в поляков, в их лошадей. Всадники спрыгивали на землю, лезли через повозки, кололи пиками между досками, порой используя их, как шест, опору, чтобы не упасть.

Раненый егерь у колеса успел выстрелить почти в упор. Улан, уже готовившийся спрыгнуть на наши позиции, свалился на телегу, однако его пика успела вонзится солдату в ключицу. Егерь выпустил пистолет и медленно осел на землю. Наш герой упал замертво. Второй раненый богатырь подхватил его оружие и занял освободившееся место.