Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 4

Голова закружилась, и меня повело. Но я быстро упёрся ладонью в борт и удержался на ногах. Боль, тупая, ноющая вернулась, но которую можно и нужно терпеть и не ныть. Вот только и мысли наконец выстроились в привычном порядке. Когда рядом появлялся враг, мир снова становился понятным: местность, люди, оружие, время — чужое. Радости это не приносило. Только ясность, что я должен делать. Жить! По чести, со своими понятиями неравнодушного человека. Родина Мать зовет? Призвала.

— Быстрее! — крикнул я, мысленно стряхивая лишние мысли.

Но все смотрели на корнета. Ждали приказа от него, как это годами вбивали — слушать офицера.

— Да! Делать! — выкрикнул тот, но голос дал петуха.

Мальчишка, но наделенный властью. Не глупый, смущенный, с большой рукой… Сам засмущался, что нехотя вышло «пропищать» приказ.

Сперва нехотя, но когда и другие солдаты стали вторить приказы, уже быстрее, работа закипела.

Скоро дорога была перегорожена двумя телегами. Враг не спешил, может собирался с мыслями, или заряжали пистолеты, спорили… не важно все нам в плюс.

И работали мы справно. На удивление, но толпа превращалась в воинское подразделение, вопросов не задавали. Зыркали исподлобья, но делали. Приказ повторять не пришлось. Люди расходились по местам привычно, хотя ещё минуту назад казались толпой. Значит, разбили их недавно. Выучку пока не выбили. А злость, которую я читал в лицах, говорила за то, что и дух растерян не был.

Прав был Лермонтов, когда писал в своем стихе: «Мы долго молча отступали. Досадно было, боя ждали…» Вот оно, наше «Бородино»! Ну если разведка, которая появилась и спешно ушла, приведет поляков. А если их придет пара сотен? Все равно нужно давать бой.

Не только относительно здоровые бойцы становились в строй. Один из раненых, белый от потери крови, сполз с телеги и потребовал поставить его у колеса. Другой передал ему заряженное ружьё.

— Разок стрельну, да хоть отомщу за обчество свое, где полег каждый, с кем кашу делил, — сказал раненный, держась у телеги явно из последних сил.

Корнет не хотел быть безучастным, не сразу, но спрыгнул на землю, пошатнулся, но удержался, опершись здоровой рукой о телегу. Тут же я, с другими егерями, из тех, что остались с телегами, а не пошли искать огневые точки в лес, перевернул и нашу телегу, сперва бережно положив на землю тело мертвого майора.

— Ваше благородие, вам бы в середине остаться, чуть поодаль, — сказал я. — Оттуда всю оборону видно.

Корнет недобро прищурился. Понял, что его, такого нерешительного, я просто посылаю подальше?

— Командовать мной вздумал, младший унтер? Ты чего возомнил? — осклабился тот.

— Советую не свалиться раньше поляков. Кто же командовать станет? — говорил я.

Разве логики в том не было?

Потапыч снова закашлялся. Показалось, что он так намекал мне, что я уже перегибаю палку.

— Я останусь там, где сочту нужным, — отрезал корнет. Затем помолчал и встал за центральной телегой. — А ты, Белавин, держись рядом. После накажу. Нынче нужен… говорливый… Штыком от тебя сейчас пользы меньше, чем головой. Будешь приказы мои оглашать. Голосистый же.

Земля уже мелко дрожала. Я помнил, как глухо, мерно отзывается земля, когда недалеко скачут всадники. Был на реконструкциях, знаю. По дрожи почвы можно было примерно определить расстояние, а кто поопытнее, так и число всадников. Времени оставалось меньше минуты. А сколько их? Мы не успели выстроить все, что только можно.

Гражданские, обыватели, что были в колоне, далеко не ушли. Вон, бегут в лес, покидав часть имущества, но пока что легкая добыча для вражеских конных.

— Полусотня, ваше благородие, — прислушавшись, сказал Потапыч корнету, словно бы мысли мои прочел.

— Спаси и сохрани, Господи нас, — сказал корнет и дернулся было перекреститься, вот только рука была перевязана, а левой не сподобился.

Неужто православный? Нет, немец же он, как все говорили.

Работа ещё кипела, второй ряд телег подтянули, скрепляли верёвками. Старики и бабы уже бежали в лес со всей прыти, оставляя даже телеги на опушке. Но это правильно. Если прольется кровь, а она прольется, то это военное преступление, проигравших всех нас зачистят. Так что нужно выигрывать.

Я посмотрел на баррикады. Уже точно не перепрыгнут такую преграду даже лихие кавалеристы. Не успели мы все же закончить все приготовления, как из-за поворота лесной дороги, поднимая густое облако пыли, вылетела полусотня конных.

Мой первый бой в этом мире, в этом теле. Видимо, мне и не получится поработать ни к какой из своих жизней по мирной специальности.

Враг приближался… сердце стало биться чаще. Я посмотрел по сторонам. Лица бойцов были сосредоточены и ни у кого паники я не увидел. «Богатыри — не вы!» Нет, уже и мы. Будем соответствовать. «Плохая им досталась доля!» Так писал Лермонтов. Получится ли эту долю хоть сколько изменить? Солдату, пусть и взошедшему на одну ступеньку выше в чине, сложно.

Но есть враг — вот он, набирает скорость для атаки. Будем драться!

Не сразу и понять, кто это прет на нас. Говорили, что поляки, но пыль стояла такая, что хоть глаз выколи. Пылинки и мы подняли своей деятельностью, так что я немного щурился, словно солнце слепило. Это еще хорошо, что солнце затылок грело, а то вовсе не рассмотреть было, куда стрелять. Кстати, для врагов это крайне плохо, им то приходится смотреть в сторону яркого солнца.

Не союзники, не наши, нет ошибки. Это были враги, и шли они не для того, чтобы поздороваться и не для того, чтобы спросить короткий путь на Москву. Нас собирались убить.

А скоро и я смог рассмотреть внешность конных. Уланы в своих щегольских рогатых конфедератках, с развевающимися на ветру красно-белыми флюгерами на длинных острых пиках — ляхи. Атакующие приближались, и рассмотреть можно было даже эмоции на лицах первых.

Решительные, озлобленные, мстительные. Те, кто помнил еще разделы Речи Посполитой, кто, наверняка, уже успел повоевать за Наполеона и до вторжения на земли Российской империи. Но мы на своих землях, однозначно, чтобы там поляки не думали себе.

Они шли на рысях, по четыре в ряд, чтобы поместиться на вполне большой дороге. Красивые, статные, словно бы перед девицами красуются, собранные и уверенные в себе. Ещё бы — растянувшийся санитарный обоз с калеками! Лакомая цель. А скажут, что чуть ли не полк русских размотали. Не скажут… некому будет.

Из-за телег противник должен был видеть едва ли десяток защитников. Остальные егеря уже скрылись среди деревьев, а казаки присели за дальними повозками. Их кони рядом, они словно резерв. Со стороны наша баррикада казалась последней отчаянной попыткой нескольких раненых задержать неизбежное. А может даже и выгадать время, предоставляя своей жертвой возможность гражданским, обывателям, скрыться в лесу подальше от дороги.

Командир уланов придержал коня, быстро осмотрел дорогу и отправил часть людей в неглубокий овраг, тянувшийся вдоль опушки. Значит, дураком он не был: собирался ударить одновременно в лоб и с фланга, обходя заграждения.

— Приготовиться! Штуцерным брать офицеров! Остальным ждать выстрела Белавина! — приказал корнет, потом обратился ко мне. — Ты вразумел? Поймешь, когда бить?

— Так точно, — браво отрапортовал я.

«Ай, молодец!» — в тоже время успел с некоторой иронией подумать я.

Впрочем, зря, наверное, я так. Вон как скрутило парня. Он схватился за раненную руку, даже уронив саблю. Клинок был тут же подхвачен с земли, но боль в руке парня не оставляла. Куда ему командовать?

Нас было человек двадцать из тех, кто уже стоял за баррикадами. Рядом корнет. Еще семь, или восемь, я не успел заметить точно, в лесу. Надеюсь, что враг не заметил, как они как будто бежали сперва с гражданскими, а уже потом заняли позиции.

— Позвольте снять командира, ваше благородие? — спросил я.

Догадывался, немного же эпоху знал, что такие дела, как стрелять по офицерам врага, — неоднозначно бравый поступок.