Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 43

— Каша! — осуждающе напомнил Потапыч.

Один из егерей, спохватившись, бросился к костру и принялся остервенело помешивать деревянной ложкой начавшее было подгорать варево. Аглая наша запропастилась, а мы в своих мрачных думах о судьбе командира едва не прозевали готовку.

«Ну и куда я ее отпустил?» — тут же промелькнула мысль. — «Но это же было ее решение».

Вот только сердце стало чаще стучать. Назвал сестренкой, так пуще прежнего начал о ней беспокоится.

К счастью, ничего критического не стряслось… С кашей! А что с Аглаей, так пока и думать не хочу. А хочу уже отправиться следом за ней.

Но пока… Запах от костра пошел такой умопомрачительный, густой и мясной, что у меня в животе призывно заурчало, а слюноотделение увеличилось десятикратно. Оказывается уже давно не ел… Да с прихода сюда и не харчевался.

Тут же рядом с котлом возникла глубокая глиняная миска. В нее щедро, с солидной горкой, навалили горячей каши, да еще и выудили со дна котла самые увесистые, лучшие куски разваренного сала.

Подали сперва Давыдову, потом его молчаливому спутнику-офицеру. Удивительно, но оба так жадно принюхались, что едва ли не закатили глаза от удовольствия, принимаясь за еду. А я-то, наивный, всё же думал, что продовольственное снабжение офицерского состава, тем более в элитных частях русской армии, куда богаче нашей походной каши. Впрочем, сытнее этого блюда в осеннем лесу даже не придумать. Гречка пропиталась жиром и разварилась так, что буквально таяла во рту.

А еще Аглая каких-то травок, ведьма этакая, нарвала, добавила, и каша еще и пряной стала. Очень вкусно. Голодному человеку — божественный нектар.

На пару минут, под дружное чавканье и треск сырых поленьев в костре, мы даже забыли о том, каково нынче наше незавидное, подвешенное положение.

— Хорошо, видать, вы пощипали француза, сноровисто. Вот это я уважаю, — проговорил подполковник с набитым ртом, утирая усы тыльной стороной ладони в кожаной перчатке. — Хотя в штабах немногие со мной в том соглашаются. Но я так скажу: когда солдаты так сытно харчуются, то с них и спрашивать в бою можно поболе. И учить справно, не боясь, что на марше от бескормицы падать начнут! — продолжал он нахваливать наши харчи.

Я сидел молча, было разрешено офицерами, а мы так и не сопротивлялись, расселись на притащенных поваленных деревьях. Вкусно… и яростно наворачивая свою порцию, я почти не замечал, как горячее месиво обжигает нутро — или, скорее, блаженно согревает его. Однако в мыслях крутилась подозрительная иголка: как-то уж больно гладко стелет этот командир. Неспроста он тут.

— А кто тут, братцы, тот самый младший унтер-офицер, за которого головой поручился корнет Карл Иероним Линар? — внезапно спросил Давыдов, отставляя миску.

Спросил вроде бы всех, но при этом цепкий, пронизывающий взгляд его темных глаз уперся почему-то именно в меня.

А может, просто потому, что все остальные егеря и пехота, как по команде, повернули головы в мою сторону, сдавая с потрохами?

— Я, ваше высокоблагородие, — коротко признался я.

— Да ты сиди, чего уж встрепенулся, словно на смотру перед государем, — усмехнулся Давыдов, когда я машинально, по выработанной еще в той, прошлой жизни привычке, резко вскочил на ноги, вытягиваясь во фрунт. — Да и не мой ты солдат. А коли хотя бы половина из того правда, о чем ваш, нет — наш корнет с жаром рассказывал… Коли ты и впрямь ему во всем был верным помощником в свалке, то это вполне позволяет тебе посидеть у одного костра рядом со мной.

— Ну не только ж я… Вон, фельдфебель Потапыч… — сказал я.

И только сейчас вовсе подумал, что я так и не «вспомнил», как Потапыча зовут, как его фамилия. Упущение.

Повисла неловкая пауза. Все напряженно ждали, как поведет себя этот нежданный, свалившийся как снег на голову гость.

Но было интересно наблюдать за растерянностью мужиков. В присутствии офицеров, да еще и целого подпола, все стали такие… манерные, ели медленно.

Но… эстетика поедания солдатского кулеша не приходит вдруг. Потому и чавкали, и смешно сдерживали отрыжку. Облизывали ложки, как… прости Господи… не с крестиком на груди о таком думать.

Даже мысли о том, куда там подевалась Аглая, как это нам сообразить, чтобы посылочку корнету отправить… Даже они отошли в сторону на миг, мгновенье… минуту.

Жизнь — она ведь везде жизнь. И на войне тоже! Как трава пробивает асфальт, так и жизнь. И скоро мы жили. Вот посмотрели друг на друга, шепнул я пару скабрезных шуток про наш эстетизм, подхватил мой юморной запал Ванька…

И уже скоро все смеялись — жили! Может быть, чтобы завтра многим умереть? Но это будет завтра.

Захотелось в нужник… нет, не по той нужде, для чего он создан. Подумать, поразмышлять. Усталость накатывала. Но тут были гости, и нельзя не уважить. Как оно еще в жизни придется?

— Вы только взгляните, Александр Николаевич, — вдруг хмыкнул Давыдов, которого вся эта напускная чинность у костра, тоже начала изрядно забавлять. Он толкнул локтем своего спутника. — Гляньте, как герой-то наш кашу поедает. Локтей не расставляет, в полный рот не напихивает, манерно так несет… Может, мы и не к солдатскому костру подошли, а на каком-нибудь балу у царственных особ в Царском Селе находимся?

И оба офицера искренне, в голос расхохотались. Да так заразительно, что невольно и у меня на измазанном сажей лице проступила улыбка.

А вот побратимы по оружию посмотрели на меня так, словно бы видели в первый раз. Что? Заподозрили, что я не свой?

— Ик! — сочно икнул я, потом еще и специально обмазался кашей, облизался…

Отрыгнуться не получилось. А честно старался, аж голова закружилась. Посмотрел на ложку, но… учитывая некоторые ассоциации, что ранее возникали в моем воспаленном воображении, решил ее не облизывать.

— Вот! Сразу видно, что младший унтер-офицер! — сказал Давыдов, вновь рассмеявшись.

А вот его товарищ посмотрел на меня странно, словно бы заподозрил в том, что я скрывать должен всю свою новую жизнь.

— Ну будет вам… — сказал Давыдов.

Мне тут же стало понятно, что он прощупывал нас. Или скорее все же расположить. И уже солдатушки бравы ребятушки, навострили свои ушки и готовы внимать словам подполковника, как проповеди священника. Манипулятор. Но я не стал бы в этом обвинять. Разве же сам я безгрешен?

— Ну, а как всё там происходило-то? Братушки, что приметили, что видели — всё говорите, — Давыдов внезапно посерьезнел, отставив миску, и в отблесках костра его темные глаза уже лишились смешинки. — Как били фуражиров? Сколько их было, при каком оружии? Бойкие ли были ребята, или так, труха древесная? Всё до капли расскажите. По каким дорогам они ходили, какие обозы тянули?

Эта пулеметная очередь вопросов меня несколько успокоила. Я ведь правильно понял подход товарища… м-да… господина подполковника. Из всех присутствующих у костра, наверное, только я один знал наверняка: именно Денис Давыдов после Бородинского сражения организует летучий партизанский отряд. И будет кошмарить французов на коммуникациях и в тылу так беспощадно, что сам Наполеон прикажет расстрелять этого «черного дьявола» на месте. Ему от нас нужны были не байки, а разведданные. Как враг ведет себя: состав их команд, повадки, маршруты.

Полились солдатские рассказы. Особенно блистал наш Ванька-балагур.

— И, значит, прет он на меня, тесак наголо! А я хвать оглоблю… Гляжу, а он уже без кивера своего, башка голая, а на лбу-то… батюшки святы, рога пробиваются! — заливался соловьем Ванька, активно жестикулируя.

— Да что ж ты, олух царя небесного, брешешь господам офицерам⁈ — смеясь, но и краснея, одергивал нашего весельчака старый Потапыч.

Потапыч смотрел на Ваньку, ну как может только отец, когда его сын несколько куралесит. И стыдно за поведение сыночка, но ведь своя кровинка, свой засранец. Да и смешно…

— Так, может, и привиделась с перепугу! А может, то сам Господь показал мне те рога, указывая, кто в войске антихриста чертом служит! — не сдавался выдумщик, ссылаясь на гуляющий по армии слух о том, что Синод предал Бонапарта анафеме.