Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 42

Подошел и Потапыч. Он был хмурый, не угодливый, как перед офицерами, даже жесткий.

— Вы не читали «Учреждение по управлению большой действующей армией»? Там все прописано. Что в бою взяли — наше! — решительно сказал он.

— Оружие обязаны сразу же сдавать, — комиссионеры не сдавались, хотя было видно, что обескуражены.

Наверно вот так, подойти и взять на испуг солдат — считалось плевым делом. Но не на тех нарвались.

И я тут же вспомнил это «Учреждение».

— Оружие сдается за деньги. Где наше серебро? И без приказа полковника Паскевича или кого-либо вышестоящего мы не подчинимся вам, — сказал и я.

А потом моя напускная дипломатия дала резкий крен. Впрочем, слова больше и не понадобились. За моей спиной угрожающе захрустели ветки. Бойцы, уставшие и злые, бесшумно сомкнули ряды. Кто-то многозначительно поигрывал пудовыми кулаками, а кто-то с сухим лязгом, от которого у любого интенданта мороз пойдет по коже, взвел кремневый замок на ружье. Два пухлощеких маркитанта, решивших нахрапом и мошенничеством отжать наши трофеи, мигом оценили диспозицию и торопливо попятились назад.

— А ты, мил человек, по добру-поздорову пошли бы к Лешему. Али мне куда подальше послать? — казалось, что Потапыч уже на все махнул рукой и пошел ва-банк.

За нашими с Потапычем спинами стояли уже бойцы, которые, с предельно серьезными и решительными лицами направляли штуцеры на интендантов. С одной стороны — на душе поет звонко птица. Наше братство! С другой стороны — а не спутал ли я звонкое птичье пение с карканьем вороны, которая предвещает еще большие проблемы, чем те, что у нас есть?

Глава 18

Бобруйск

15 июля 1812 года

Напряжение, казалось, было таким, что того и гляди, заискрится. И я напрягся, даже не смотря на мои воспоминания, как у реконструкторов отрабатывались подобные моменты и что даже те, кто отыгрывал рядовых, по сценарию могли по матушке посылать таких вот комиссионеров. Мало ли, как воспринимают потомки правила и модели поведения предков.

Но то, что в глазах пришлых стервятников появился отчетливый страх и что они даже не пробовали больше взывать к дисциплине… Все тут правильно.

— Вы еще пожалеете об этом! Как есть разбойники — что ваш офицер, что примел, что вы сами! — истерично выкрикивал один из них, когда оба дельца, не солоно хлебавши, трусливо ретировались прочь.

— Я сейчас ему! — театрально всполошился Ванька, словно бы дернулся вдогонку.

— Ну давай! — сказал Потапыч, еще и рукой показал направление.

— И что? Сдерживать не станете? — спросил балагур.

— Да ну тебя, шут гороховый. Знаю, что не дурень ты… А енти кусать не могут, не клыкастые…

— Но засосут до смерти, если что, — вырвалось и у меня.

Напряжение тут же сошло на нет. Братцы, как только представили — боюсь подумать даже что именно — так зашлись смехом, что некоторые солдаты, проходившие в метрах двухстах от нас, стали оборачиваться и морщиться, силясь посмотреть, что тут у нас вообще происходит.

— Не робейте, братцы, всё образуется, — попытался я приободрить своих, поворачиваясь к строю. — А коли нет, так через пару дней плюнем на всё, уйдем в леса и будем воевать сами по себе.

Я искренне рассчитывал, что эта лихая фраза будет воспринята благосклонно, чуть ли не с громогласным «Ура!». Вот только повисла тяжелая пауза. По всей видимости, люди до одури устали скитаться по буреломам, спать в сырости среди муравьев и клещей, которых мы ежедневно вытаскивали друг из друга. Один из наших солдат давеча уже отдал Богу душу — в моем времени сказали бы, что от энцефалита, а здесь это называли «лесной лихорадкой» или еще какой заразой. Возвращаться в зеленую чащобу дураков не было.

Да и я, признаться, ушел бы в партизаны только от полной безысходности. Хотя теперь я куда лучше понимал Дениса Васильевича Давыдова, который, к слову, должен был обретаться где-то здесь, неподалеку. С его-то вольнодумным характером сам Бог велел оказаться подальше от штабного начальства и бить врага так, как велит чутье, а не устав.

— Как дела ваши, братцы? — раздался вдруг со стороны дороги раскатистый, бравый отклик.

Когда мы обернулись, отходя от злополучной телеги, то поняли: то никого, то от гостей отбоя нет. Гарцуя на разгоряченных конях, к нашему биваку приближались два кавалериста. Судя по характерным коричневым доломанам, расшитым желтыми шнурами, это были офицеры Ахтырского гусарского полка. Почти такие же мундиры носил и наш арестованный корнет. Разница была лишь в том, что на плечах одного из всадников тускло поблескивали витые эполеты подполковника.

«Вспомни черта, а он уже и копыта вытер», — сардонически подумалось мне, когда я всмотрелся в лицо офицера и понял, кто именно к нам пожаловал.

Да, это был он. Тот самый Денис Давыдов. И у меня к этому человеку накопилась масса очень неудобных вопросов. Как такой офицер — кристально честный, вольный рубака, каким его рисовал советский кинематограф и историки всех мастей, — мог допустить, чтобы нашего корнета вот так просто взяли и бросили под арест? Отчего-то я «узнал» его. Уж больно похож был Давыдов на актера, что сыграл его в фильме «Эскадрон гусар летучих».

Настроение даже немного приподнялось: поговорить и увидеть легенду — уже хоть ложка меда в бочке дегтя, что на нас за последний час выкатилась.

— Ну, братцы, чего носы повесили? — весело, я бы даже сказал, заразительно улыбаясь, спросил всадник. Тот самый, в котором я с первого взгляда заподозрил подполковника Дениса Васильевича Давыдова.

Ментик его был изрядно запылен, шнуры потускнели от бивуачной копоти, но карие глаза горели живым, неукротимым огнем. Еще он был без головного убора, и кучерявый.

— Ваше высокоблагородие, так небось вы и сами знаете не понаслышке, и уж точно не со слов тыловых сплетников, что именно приключилось-то, — сумрачно прогудел старый егерь Потапыч, не поднимая глаз и ковыряя шомполом золу у костра.

Разочарование, перерастающее в апатию — вот настроение моих товарищей. Даже высокий — в смысле чина, а так-то Давыдов коротышка, офицер не добавил активности. Резко как-то от веселья и даже счастья, что выжили и выбрались, да еще и с прибылью, сменилось на растерянность.

— Да, случилось… А о том много судачить не станем. Одно скажу: коли от меня зависеть будет, корнета вашего славного в обиду не дам. Но откель вам, солдатам, знать, какова она изнанка да кухня офицерская? Чай и устав довольно не изучили. А тут законы… — как мне показалось, совершенно искренне, с легкой ноткой досады проговорил подполковник. — По себе не судите.

Он лихо, с коротким звоном кавалерийских шпор, спешился. Окинул цепким взглядом стоявшего ближе всех егеря — это был наш Ванька Балагур. Немой вопрос гусара был ясен: кто примет поводья?

Ванька, не будь дураком, солдатскую науку знал туго: тут же подскочил, почтительно перехватывая повод взмыленного чубарого донца. Получил медяк.

Вот же… я ведь такое воспринимаю, как унижение. А Ванька и обрадовался. И солдаты посмотрели на полковника с уважением, а на Ивана с завистью. Какой там номинал медяка, что еще и завидовать? Тем более, что все из нашей, егерской, солдатской банды уже не бедные. И серебро имеется из трофеев и медь звенит в подсумках.

— А что, братцы, никак солдатский кулеш поспел? Может, и накормите гостя? — Давыдов повел носом и, как мне показалось, весьма жадно покосился на два закопченных медных котелка, булькающих над углями.

Я к тому времени уже успел уяснить одну нехитрую армейскую истину: разговоры о еде на бивуаках звучали куда чаще, чем о самой войне. И чем наш лесной партизанский рейд отличался от солдатский обычной службы, так это трофейными харчами и приварком, о котором мало какие солдатские артели похвастать могут.

Если с поляков, разгромленных гусар, удалось стрясти лишь заплесневелые сухари да немного каменного от старости сыра с вяленым мясом, то разгром французских фуражиров дал нам в котел такой навар, что ложка стояла. Порой казалось, что гречневая крупа и сочные куски свинины варились не в воде, а непосредственно в кипящем топленом жиру.