Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 23

— Предлагай, — резко посерьёзнев, махнул правой рукой он.

Впервые ранее больной рукой машет. Да тут, если и заживает, то на людях, словно на собаках. Удивительно, что иммунитет очень достойный у «богатырей». И я выдал… свое видение… И настаивал, что нам важно сохранить мундиры поверженных, чтобы не выглядел доклад, словно бы бахвальство.

— Платон, тебе обязательно нужно рекомендоваться на офицера, — произнес он чуть тише, понизив голос так, что слышал только я, и его дыхание клубком пара запуталось в холодном воздухе. — Только тебе тет-а-тет говорю, даже с Потапычем чтобы этого не обсуждал. Но особо ты грамотный… и смелый. Не всякий унтер посмеет так разговаривать со своим командиром.

Я — не всякий. Я тут для чего-то. Осталось только понять, зачем и почему. Ну а пока ответов на эти вопросы нет… Буду воевать.

— Пошли, браты, в разведку. Посмотрим, что за полк немецкий рядом стоит, да как его обойти нам, — сказал я и повел свою тройку, вместе с Ефимом в ночь.

Друзья! Обращаемся к вам здесь. Поддержите нас лайками. Но не запросто так. Наберем тысячу — выложим главу бонусом. Приятного чтения.

Глава 10

Юго-Восточнее Минска, неподалеку от Бобруйска

10 июля 1812 года

За последние дни наших сплошных переходов — от рассвета до поздней ночи, по разбитым дорогам и сквозь туманные чащи, — я не могу сказать, что мы с корнетом сдружились в обычном понимании.

Но между нами, несомненно, установилась некая, странная связь. Молодой человек, выросший, похоже, в тени более значимых особ, привык оставаться ведомым, хоть и имел зачатки лидерских качеств и острый ум, что пробивался сквозь налет неопытности. Он был как хорошее, но невыдержанное вино, которому ещё предстояло набрать крепости. Возможно, интуитивно ощущая, что я не совсем тот юный унтер, каким кажусь, он начал тянуться ко мне, как к некоему негласному ориентиру.

Ко мне, но и к Потапычу. С дедом понятно. Но я… Хотя о чем это? Вон, в гражданскую войну за советскую власть полками и даже дивизиями командовали юнцы. И ничего, выиграли же большевики, значит слушали недорослей, которые скорее были старше не по годам, а по разумению своему, многим другим фору дали бы.

Мы остановились у раскидистого дуба, чьи большие листья дрожали на ветру, а под деревом было все изрыто. Кабаны жёлуди искали, а может и трюфели. Никогда не любил эти грибы, так что аппетиту не прибавилось. Впрочем, этого добра, почти что голода, и без того хватало. Хотели есть, но даже больше отдохнуть.

И я вот так лег бы, и как герой нетленки Льва Толстого Андрей Болконский, наслождался бы небом, пусть — и слава Богу — не Аустерлица; листьями дуба. Так нет же, вызвал меня к себе корнет. И я догадывался, зачем. И не сказать, что был в восторге от догадок.

Лошади устало фыркали. Корнет, сняв кивер и почесав затылок, тяжело вздохнул.

— Платон, ты понимаешь, что гусарский полк на этом направлении был только один? Это мой гусарский полк, Ахтырский. Значит, там может быть тот офицер, с которым я преломлял хлеб… И он… я знаю его, я должен его спасти с плена.

«Преломлял хлеб, а еще и звенел бокалом вина, а потом и водкой, что ж скрывать», — добавил я про себя, вспоминая не один офицерский вечер, которые видел в прошлой жизни, читал о них, времен войны 1812 года. Его слова, хоть и наивные, отдавали искренней, неподдельной привязанностью к боевому товарищу, что была так характерна для русского офицерства.

Ночная разведка прошла неплохо. Мы поняли, и кто рядом с нами расположился, и что этот полк сильно оттянулся на запад от остальных сил вторжения наполеоновской «армии народов». Пруссаки. И конечно же я рассказал про то, что мы видели пленных. Я описал одного из них, гусара, тоже ахтырца, как и наш корнет.

На свою голову сделал это… Он уцепился в меня словно клещ и не отстает.

— Ваше благородие, — некоторое время подумав, начал говорить я, глядя ему прямо в глаза. Ветер трепал светлые волосы корнета, а он и не обращал внимания, раньше бы головной убор бы надел, волосы — фетиш офицера, всегда причесаны должны быть. — Признаюсь честно, если бы не это ваше человеческое, правильное по-христиански обращение ко мне, когда вы не гнушались ни словом добрым, ни куском хлеба поделиться, то я бы долго задумывался, стоит ли его исполнять…

Глаза корнета сузились, а на лице промелькнуло недовольство. Он явно не ожидал такой откровенности от младшего унтера.

— Подчинение, младший унтер-офицер! Ты забыл об этом? — его голос стал резче, но в нём всё ещё не было той откровенной надменности, что свойственна иным молодым дворянам.

— Ни в коем разе, Ваше благородие, — поспешно, но с достоинством ответил я. — Но ведь можно пойти на выручку вашего товарища и не выручить его, а только усугубить положение. А мы столько с вами прошли — и голод, и холод, и встречи с французскими фуражирами, когда каждый солдат был готов вцепиться в горло за последнюю крошку сухаря… уж простите, подчинение, конечно, есть. И даже скажу так: вы завоевали уважение среди солдат и даже казаков, что казалось и немыслимым с их-то свободолюбием!

Это было приятно слушать нашему командиру, и я посчитал, что словно тот Потапыч, сумел сыграть на нужных струнах души корнета, что он послушает меня. Но…

— Ты должен его привести мне… Прошу. И более не вынуждай ВОТ ТАК просить тебя.

Тут что-то очень важное и личное. И корнет, Карл Иероним Лерон, как звали офицера, не отступит. Тут или сильно поссориться и даже быть арестованным, или пойти и вызвали того ахтырца из плена. Ну или попытаться это сделать.

— Говорю с тобой, и словно бы не с солдатом, а с офицером… — Его взгляд устремился куда-то вдаль, туда, где, видимо, рисовал себе картины будущих подвигов и награждений. — Уверен, оценят наш подвиг и поставят меня как минимум командовать ротой, а то, может, и батальоном! А я найду с кем поговорить о том, чтобы тебя быстро приняли экзамен на офицерство…

И все же в нем было немало чего от мальчишки, мечтателя, что искренне верит в справедливость и немедленную награду за доблесть. Меня же жизнь, или, быть может, не только она, учила, что не стоит ждать благодарности даже за самые благие дела, особенно на войне. Ну, может, время сейчас такое, и я не совсем правильно рассуждаю, честное. А что насчёт офицерства…

Мои познания в армейских порядках и не только, были куда шире, чем того можно было ожидать от простого унтера. Я знал, что да, были исключения, когда недворяне становились офицерами, и любой офицерский чин сразу же давал личное дворянство. И для этого кое-что у меня есть. Кое-что, что могло бы открыть двери, закрытые для многих. Но точно не все, что нужно.

— Ваше благородие. Я сделаю это. И не потому, что вы обещали поспособствовать… Вы попросили… поэтому, — сказал я, прежде чем погрузиться в собственные размышления.

Он хотел, это было видно, обнять, но остановился, сделал вид, что что-то его увлекло, пошел «наводить порядок».

— Ты благородный человек, — сказала Аглая, почти неожиданно появляясь на месте, где только что был корнет.

Я заметил, что она рядом, подслушивала, прячась за сосной. Сосной… Это молодое тело влияет даже на то, что в присутствии девушки и название хвойного дерева наделяется пошлым значением.

Но я кремень… Вот только, может это и привлекает более всего девушку. Она со мной периодически кокетничает и сильно нервничает потом, что я не у нее ног.

— Подготовь мне, Аглаюшка, на пятерых на три дня сала, да сухарей, займись делом, — сказал я, почти что прогоняя девушку.

Рядом с ней не о сложной операции думать начинаю, а об сосне… и как к ней прижать могу. Может и сделаю это, но потом. Казаки точно ночью горло перережут, случить такое. Аглая уже в отряде живет по принципу: «И сам с ней не буду, и другим не позволю». Хотя вряд ли правило распространяется на корнета. Но он как будто и не понимает этого.

Что до Аглаи, то очень смешанные чувства. Ну не так смотрят на дам, чтобы с ними искренне желать заниматься грехопадением. Но… она красотка и словно бы, да простят меня все дамы, да и сам чтобы себя простил, как «на мясо» смотрю. Нельзя так.