Солдат Отечества. 1812 (СИ), стр. 20

И там казаки…

Нет, я не думаю, что казаки вдруг прямо сейчас стали бы их насиловать, но мой инстинкт защитника сработал раньше, чем я понял, зачем я вообще бегом направился к арьергарду. Коров и коз, которые шли следом за французским обозом, связанные между собой верёвкой, почти и не посекло. Я лишь прошел мимо одной коровы, которая все же испускала дух.

— Вы же русские православные! Вы же нам зла не учините? — громко и настойчиво, что несколько выпадало из того, что я ожидал увидеть и услышать, говорила одна из девушек.

Она словно требовала от стоящих рядом с ней и ржущих в полный голос казаков отключить их инстинкты размножения и включить разум и благородство.

Девушка была с правильными чертами лица, с удивительным природным румянцем, который придавал ей определённый шарм. В целом красивая. Той первозданной природной красотой, которая никогда не может и не должна быть побеждена искусственной. И губы у неё были пышные, налитые. Взгляд её тёмных, почти чёрных глаз был полон отчаяния, но одновременно в нём горела какая-то невероятная смелость, вызов. Она стояла чуть впереди двух других, что жались за её спиной, и её решительная поза, несмотря на трясущиеся руки, вызывала невольное уважение.

— А ну, станичники, там есть к вам задание… упокоить нужно французов. — мой голос прозвучал куда резче, чем я предполагал, прорезая балаган казаков, которые, похоже, были слишком увлечены собственными шутками, чтобы серьёзно отнестись к словам девушки.

— Нет… сами решим, — сказал один из станичников.

Бунт решили учинить?

Глава 9

Между Несвижем и Минском

1 июля 1812 года

Казаки смотрели на меня, как на врага. У молодых парней явно не та жидкость, что должна, давила за мозговую деятельность. Было приятно осознавать и видеть, что к нам подтягиваются егеря, наверняка ощущая, что я нуждаюсь в их поддержке. Но нельзя, конечно, допускать между нами драки.

— Девку коли сам покроешь, то злым буду. Я ее нашел, моя, — сказал один из казаков.

— Авсей, — обратился я к старшему среди казаков. — Ты бы станичникам объяснил, что насильничать не хорошо.

— Сама просить будет, то не насилие, денег еще дам. Французам ее покрывать можно, а нам? — пробурчал Евсей, явно прогибаясь под напором своих.

— Козла, али быка подои, а я не попрошу и денег не нужно, — грубо ответила девица.

— Хлясь! — пощечина прилетела ей по симпатичному личику, отбрасывая строптивую девицу в сено на телеге.

— Будет! — сказал я, перехватывая руку казака.

— Платон, ты… Рожу все же я набью тебе опосля.

— Ждать буду, уже кулаки чешутся, — усмехнулся я.

Казаки ушли, слава Богу. Еще немного побуравили меня взглядами, но подошедшие егеря и пехотинцы, ставшие за моей спиной и вроде бы ничего и не предпринимавшие, но своим присутствием указывающие, что могут… Ушли станичники. О таких ли ситуациях гласит устойчивое выражение, что все беды от баб? Нет, все беды от мужиков, которые не могут совладать со своим либидо.

Я же спокойно смотрю на красотку. Почти спокойно…

Она же, кажется, впервые заметила меня, и её глаза на мгновение расширились, а потом в них мелькнуло нечто, похожее на робкую надежду. Она продолжала буравить взглядом казаков, словно бы сейчас им, уходящим, в спины прилетят молнии из женских глаз, но я чувствовал, что её внимание уже частично переключилось на меня.

Ситуация становилась всё более двусмысленной. Она развернулась ко мне спиной, плечи её судорожно вздрагивали, а обрывки сарафана, небрежно накинутые на полуголые плечи, лишь подчёркивали её беззащитность. В её словах чувствовалась такая горечь и такая ненависть к собственной судьбе, что мне стало не по себе. Она была разменной монетой, «вещью» в руках барина и призом для француза, и моё появление — пусть и как освободителя — она, видимо, восприняла как очередной акт властного вмешательства в её жизнь.

Я ведь сложил два плюс два и понял, кто передо мной. Та, на кого в своих фантазиях облизывался Ефим, кого взял к себе в дом тот помещик, которому было бы хорошо наведаться, но корнет оказался категорически против.

Я оглянулся. Казаки уже были заняты делом: вскрывали ящики, пересчитывали лошадей, спорили из-за какого-то отреза ткани. Часть из них вязали руки пленным, уводя тех по одному вперед, за поворот. Что там будет? Казнь справедливая.

Корнет всё ещё стоял с видом победителя, о чем-то рассуждая с Потапычем, но до нас им пока не было дела. Никому уже нет дела. Хотя… нет, один молодой казак так и прожигает взглядом девушку.

— Аглая, — я подошёл ближе, стараясь говорить максимально спокойно, почти без эмоций, чтобы не напугать её ещё больше. — Оставь истерику. Я не собираюсь тебя ни судить, ни пользоваться твоим положением. Я сам русский солдат, и, поверь, мне сейчас меньше всего нужно осложнять себе жизнь вопросами чести, когда кругом идёт война.

Она резко обернулась. На её лице, несмотря на слёзы, всё ещё читался вызов.

— Солдат? — горько усмехнулась она, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — А какая разница? Барин, француз, русский солдат… Вы все смотрите одинаково. Словно на кусок мяса, который можно поделить. Вон… — она указала на полную девушку, которая лежала в телеге и с ужасом смотрела на меня. — Девицей же была, а ее французы… И кто замуж возьмет?

— Возьмут, если работать будет справно. Но возможно в чем-то ты права, — ответил я, опуская взгляд на её руки, которые всё ещё подрагивали. — Но я сейчас предлагаю тебе не «волю», которой у нас у всех, считай, нет, а выбор. И никто вас не тронет, я не дам. Слово!

Аглая чуть помедлила, переводя взгляд на повозку. Вторая девушка, та, что была покрупнее, сидела, опустив глаза, и, кажется, начала что-то понимать. Или мое обещание повлияло на улучшение настроения? Улыбнулась.

— Это Катаржина, — тихо ответила Аглая. — Её везли в штаб к интенданту. А меня… меня просто хотели перепродать дальше, ближе к обозам резерва. Мы не знаем, где русские войска, мы знаем только, что нас везут в ад.

Я нахмурился. Умна чертовка. И «резерв» что такое знает. Если я оставлю их здесь, с казаками, они станут просто очередной добычей, которую поделят между собой после того, как воодушевление от победы пройдёт. Если я заберу их с собой. Нет, в данном случае не я решаю.

«И лучше бы, от греха подальше, пошли бы они обе обратно!» — это разум так говорил.

«Ты уверен? Вон какие глазищи, а у тебя здоровый мужской организм,» — говорило во мне нечто иное, чем разум.

— Слушай меня внимательно, — я сделал шаг вперёд, понизив голос до шёпота. — Сейчас здесь будет переполох. Казаки добычу делят, еще у них задание… У вас есть шанс. В той телеге, — я кивнул в сторону повозки, которую ещё не успели обчистить, — есть еда и немного одежды. Не пытайтесь бежать по дороге — там вас перехватят. Уходите в овраг за холмом, двигайтесь на восток, к реке.

Аглая смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— А почему ты помогаешь? — спросила она совсем тихо.

— Потому что я всё ещё помню, что значит быть человеком, — ответил я, развернулся и, не оглядываясь, пошёл к своим.

Краем зрения я засек движение у холмов. Тут же наставил в ту сторону свой штуцер. Но… парнишка лет восьми…

— Уходите! Вон и местные пожаловали. Часть со всего этого, взятого боем возвращаем местным крестьянам. Вот и доведете мои слова всем.

— Как офицер говоришь, — удивилась Аглая и стала рассматривать меня словно бы под другим ракурсом.

Я даже… нет, не я, а скорее эманации сознания моего реципиента, смутился.

Могу ли я так распоряжаться отбитым у французских фуражиров имуществом? Да, уже потому, что об этом мы договорились с корнетом. Нам животные не нужны, они замедлят. Взять немного мяса, соли, еще какой крупы? Это да. Тут уж наша доля за работу по уничтожению оккупантов. А живность и многое что еще — нет.

— Иди, Катаржина, приведи мужиков, чтобы забрали, что вам возвращают, — повелительным голосом сказала Аглая.