Пустой II - 5 часть (СИ), стр. 34

Глава 8

Рваный шаг не даёт вспышки источника и метки. Со стороны это просто человек, который сместился быстрее, чем должен был. Не хотелось, чтобы сектанты вдруг поняли, что тут не один ученик, за которым послали своего.

Моя левая рука легла ему на лицо. Ладонь на рот, пальцы под челюсть, и я тут же потянул голову вбок и назад, разрывая опору. Носком ударил под колено. Нога у него сложилась туда, куда я её отправил.

Дальше мы падали вместе, и вот это была самая опасная часть, потому что человек, роняющий другого человека на камень, слышен за полсотни шагов. Довернул его в воздухе, подставил бедро под лопатки и принял вес на себя. В спине отозвалось всё, что я собрал за трое суток. Стерпел.

Легли почти без звука.

Правое предплечье прижал коленом сразу, потому что рука у него уже уходила к поясу, где висел нож. Не успел. Левой я держал ему лицо, и он дышал мне в ладонь горячо и часто.

Мой новый нож лёг ему под челюсть плашмя. Парень задёргался, но не как испуганный, а как тот, кого учили: попробовал завести локоть, потом качнул тазом, чтобы сбросить меня набок. Не вышло. Тогда он потянулся внутрь, и я это почувствовал раньше, чем он успел собрать хоть что-нибудь. Источник у него шевельнулся и повёл силу вверх.

Наклонился к самому уху.

— Поднимешь технику, нож войдёт раньше.

Повернул лезвие и придавил. Не резал, только дал коже понять, где край. Движение внутри него оборвалось. Он замер весь, до пальцев, и я почувствовал ладонью, как у него дрожит челюсть.

Слушал я при этом не его, а лагерь. Оттуда доносилось то же, что и раньше. Кто-то невнятно спорил о долях. Гар фыркнул и переступил, наросты сели на плиту глухо. Никто не поднялся, никто не окликнул. Значит, ни падения, ни возни они не разобрали, а метки у них по-прежнему две, и обе на месте.

Только тогда я позволил себе выдохнуть.

— Тавр, — произнёс я в темноту вполголоса.

Он не обернулся. Сын дружины продолжал уходить по проходу, шатаясь и припадая на ногу, потому что я велел ему уходить и не возвращаться самому. Команды он в последние сутки выполнял с болезненной точностью.

— Тавр.

Ничего.

— Тавр!

Только тогда до него дошло.

Он развернулся и постоял. Понять его можно было. Мгновение назад за ним по камню двигался охотник, а теперь охотник лежал лицом в камень, и на нём сидел я.

Тавр подобрал своё копьё и вернулся быстрее, чем я ожидал.

— Ремень, — сказал я. — Руки сначала.

Ремень мы взяли его же, тот, что ему кинули у костра. Кисти я свёл за спину и затянул так, чтобы пальцы не дотягивались друг до друга. Потом отдельно перехватил выше локтей, стянув их к позвоночнику, потому что со связанными кистями человек ещё способен провернуться и ударить корпусом, а с перехваченными локтями уже нет. Ноги связал третьим куском, у щиколоток и под коленями.

Тряпку из его же мешочка скатал и втолкнул между зубов, а поверх пустил вторую полосу и завязал на затылке.

Сухожилия я не резал, хотя рука тянулась. Он нужен был живым и способным говорить. К тому же кровь пахнет и течёт, а привлекать сюда ещё и тварь мне не хотелось.

Обыскал я его быстро. Короткий нож в ножнах на поясе. Жёсткий футляр, перетянутый двумя ремешками, за поясом сзади; на его внешней петле висел маленький пузырёк. А в самом поясе, изнутри, под швом, прощупалось что-то тонкое и плотное.

Сначала уйти. Поднял его за плечи. Тавр взялся за ноги, и я видел, как он перекладывает тяжесть на левую руку и подставляет корпус, потому что правая держала слабо. Волочить пленника нельзя: борозда по песку остаётся такая, что её потом увидят, если вдруг сюда кто-то решит заглянуть. Было бы куда проще, если бы я мог опустить сектантский скрывающий глиф и чувствовать тех, кто приближается. Но я не хочу, чтобы они почувствовали лишнюю метку, тогда они точно отправят ему подкрепление.

Отнесли шагов на двадцать пять, вбок и вниз, туда, где основание какого-то дома вывалилось из земли углом, а сверху на него наклонно легла плита.

Место я выбирал не по укрытию, вернее, не только по нему. Со стороны лагеря нас закрывал излом кладки, шёпот здесь глох, песка почти не было, и уйти отсюда можно было двумя путями.

Но главное было в другом. Камня над нами лежало ровно столько, чтобы прикрыть от взгляда, и ни на палец больше. Худой у костра должен был по-прежнему чувствовать две метки рядом: парня, который делает свою работу, и Тавра, над которым он её делает. Стоило нам залезть под настоящую толщу, и точки погасли бы обе разом. Тогда у меня осталось бы пульсаций двести.

Парня уложил на бок, чтобы он не захлебнулся собственным кляпом. Тавр присел ему в изголовье и упёр наконечник копья туда, где шея переходит в плечо.

Разговаривать я принялся не сразу. Сначала прислушался ещё раз, вытянув слух в сторону огня. У костра засмеялись. Скрипнуло колесо, но не под грузом, а от того, что кто-то на него облокотился. Ровно то же самое, что было пульсаций триста назад.

Хорошо.

Присел перед сектантом и вытянул внутренний валик кляпа наполовину, не ослабляя полосу, стягивавшую челюсть. Теперь слова можно было разобрать, но любой резкий звук превращался в глухое мычание.

Разглядел его вблизи впервые.

Лет восемнадцать, может, девятнадцать. Лицо узкое, с редкой щетиной, которая ещё не решила, борода она или нет. Ссадина на скуле, свежая. Ростом он был с меня, а в плечах уже, и руки у него были не как у охотника, а как у человека, который таскает чужое и подаёт.

Нож я держал под его челюстью и убирать не собирался.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— М-м-м-ел-л-т… — процедил сектант.

— Слушай сюда, Мелт, — произнёс я шёпотом. — Говори тихо. Заорёшь — мой друг проткнёт тебя раньше, чем они услышат. Потянешься к источнику — я вскрою тебе горло. Соврёшь — и мы вернёмся к тому же вопросу, но уже с твоей ногой в руках.

Он поглядел мимо меня, туда, где через излом кладки едва пробивалось рыжее. Видимо, ждал, что за ним кто-то пойдёт, вот только через пятьдесят пульсаций было по-прежнему тихо.

Я дал ему это время, чтобы он всё понял. Мелт сглотнул и тут же дёрнулся, потому что лезвие ему помешало, и от этого движения в глазах у него что-то переменилось окончательно.

— Сколько вас здесь? — спросил я на всякий случай.

— Пятнадцать.

Простой вопрос, чтобы проверить, будет ли он пытаться врать с самого начала.

— Считая тебя?

— Считая меня.

— Какие стадии возвышения самые большие среди вас?

Ещё один такой же вопрос. Мелт замялся на полвдоха, и Тавр за его спиной подал копьё вперёд. Наконечник вошёл в ткань.

— Двое Узлов, — выдохнул Мелт.

— Имена.

— Краст… он старший, и Хаск, его помощник.

Худой обрёл имя, и от этого у меня внутри что-то улеглось. Человек с именем меньше похож на стену.

— Кто из них за что отвечает?

— Краст ведёт. Дорогу знает он, где встать — тоже он. Всё, что не решается само, решает он.

— Хаск?

— Клетки. Гары. Это он рассчитал, сколько нужно Железного сна, чтобы вырубить сопляков…

Мелт облизнул губы, насколько ему позволила ткань. Тавр за его спиной шумно втянул воздух. Человек, который отмеряет Железный сон, ходит с ним же. Значит, у Хаска при себе есть запас, и запас этот он потратит на любого, кого понадобится усыпить второй раз.

— Сколько таких групп ходит по руинам?

— Несколько.

Тавр надавил без напоминания, и надавил хорошо: не проколол, а просто перенёс на древко вес, и Мелт выгнулся.

— Шесть! — просипел он. — Шесть…

— Все по пятнадцать?

— Нет. По-разному. Где двенадцать, где больше. Я не знаю.

Считал я, не отводя от него ножа. Пятнадцать я видел своими глазами, и весь вечер держал их за большую силу. Теперь выяснялось, что таких групп в этих руинах шесть.

— Это с теми, кто ходит своими ногами? — уточнил я.

— Нет, это только наши. Остальные — это Тихая Жатва. Сколько их, я не знаю.