Пустой II - 5 часть (СИ), стр. 32

— Слушай, — сказал я тихо. — Отсюда не выходишь. Ни на голос, ни на свет, ни на что.

— А если…

— Ни на что. Если услышишь два коротких удара камнем о камень, отходишь вот туда, вдоль стены, до провала, и ждёшь там.

Он кивнул.

— И последнее. Если я не вернусь до первого света, ты не идёшь меня искать. Ты идёшь по настоящему знаку от ямы, вверх и вбок, и ищешь наших. Понял?

Тавр открыл рот.

— Понял? — повторил я.

— Понял, — выдавил он.

Двинулся один. Метку держал придавленной так, что у меня заныло в груди. Место они выбрали как охотники. Широкая площадка, выложенная целыми каменными плитами, из тех, что не пробить и не подкопать. Песка почти нет, а там, где он есть, его сдуло к краям тонким слоем. Ближайшие стены стояли шагах в сорока, и все низкие. Ничего похожего на узкую улицу с кладкой над головой. Стенолазу здесь просто не с чего было бы работать.

Клетки выставили внешней дугой, прутьями наружу. Стоящие на повозках, они образовали стену выше человеческого роста: сквозь неё всё видно, но одним прыжком через неё не уйдёшь. Повозки перекрыли два удобных подхода. Костёр горел в середине, маленький, в две ладони, и свет от него до края площадки почти не доставал, потому что клетки и повозки резали его на куски. Издалека это пятно можно было принять за что угодно.

Люди сидели между клетками, не толпой, а по двое и по трое, и всегда так, что от каждой пары кто-то смотрел наружу.

Гаров не распрягли. Их развернули мордами наружу и оставили в упряжи. Один из сектантов сидел отдельно, выше остальных, на краю повозки, и не глядел ни на огонь, ни на людей, а на верхние обломки. Видимо, Плакальщик им знаком.

Лежал я долго и считал. Пятнадцать, может, шестнадцать, если тот, что уходил за повозку, был не тем же самым.

Прощупал источники ещё раз, в прошлый раз помешал нормально это сделать Железный сон. Обнаружил кое-что интересное. Среди них был молодой парень лет восемнадцати, и у него Росток четвёртой ступени. Почему он с ними и как вообще встают на путь секты, я старался не думать.

Следил за самым слабым и молодым. Он ходил больше всех, носил, подтаскивал, поправлял и получал за это короткие окрики.

Прикинул, что было бы, если бы я вышел на эту площадку с полным источником и с копьём. Одного бы взял. Может, двоих, если бы первому попал в горло и успел уйти за клетку.

Потом меня убили бы, и сделали бы это не быстро. Вот только внутри всё требовало выскочить и хотя бы попробовать убить этих тварей. И я понимал почему, но они для меня были хуже зверей Возвышения. Те живут и действуют так, как их создали, а эти сами выбрали такой путь.

Продолжал за ними наблюдать. Держались они спокойно. Ели, спорили о долях, которые каждый из них получит за работу. Грелись и смеялись над кем-то, кто плохо закрепил клетку и всю дорогу слушал дребезг.

Если бы не знать, кто это, можно подумать, что обычные охотники и дружина.

— Двадцать восемь на пятнадцать, — говорил один. — Считай сам.

— Считать будет старший.

— Он и посчитает. Себе.

Смех.

— Мне четвёртая часть с третьей клетки положена, я её один грузил.

— Ты её один ронял.

Отдельного караула у клеток не было. На пленников иногда посматривали, засовы стояли, ремни держали, но основное внимание сектанты направляли наружу.

Внутри клеток лежал материал, и ему некуда бежать. Прутья делали для зверей, вот только какой стадии — я не знал. Но скорее всего, Росток они должны были выдерживать. Возможно, на клетках имелись ещё и подавляющие глифы, но с моего места я их не видел.

Слова у них тоже звучали неправильные. Не «раненый», а «повреждённый». Не «сильный», а «чистый материал».

Худого я заметил не сразу. Он не сидел у костра и не спорил о том, сколько он получит. Лет тридцать пять, жилистый, коротко стриженный, с щетиной. Лицо такое, что через час не вспомнишь. Одежда как у всех, только подогнана лучше и нигде не болталась.

Он поднялся и прошёл вдоль клеток. Пересчитал пленников сам, хотя до него это делали уже дважды. Проверил каждый засов, оба на каждой клетке, и сделал это рукой, а не глазами.

Заметил плохо затянутый ремень, дёрнул его и что-то сказал, и тот, кто затягивал, полез перевязывать без разговоров. Велел подвинуть третью повозку дальше от стены, и её переставили, хотя пришлось это делать руками.

Главным его никто не называл, но стоило ему сказать, как остальные тут же всё выполняли без споров.

Он поднял с земли клок сухой травы, подбросил и проследил, куда её понесло. Когда один из Гаров фыркнул и переступил, худой повернулся раньше человека, сидевшего возле упряжи. Смотрел он не на огонь, а за круг света. Туда, откуда могла прийти опасность.

Остальные считали охоту законченной. Этот продолжал охотиться. Пока наблюдал за ним, внутри делалось всё хуже. Я узнавал не человека, а его повадки. Так бы я действовал сам. Плохо…

Из разговоров у костра я кое-что вытащил.

— Южные должны были прийти раньше нас.

— Может, пусто собрали.

— Как пусто? Там воды больше.

— Или звери нашли их первыми.

— Ждём до первого света, — обронил худой, не оборачиваясь. — Потом уходим без них.

— А если они с грузом?

— Значит, догонят.

Внутри всё встало на место. Ловушка была не одна. В южной части руин существовала ещё одна точка у воды, и другая группа собирала там тех, кто пришёл сам. А эта площадка была не концом пути, а местом встречи, где партии соединяли перед дальней дорогой.

Куда их повезут потом, никто не сказал. Зато я узнал другое: южных ждут до первого света. Значит, у меня оставалось меньше двух часов. И среди их пленников мог оказаться кто угодно — Варис, Сарн, Одр или Бренна.

Только если они действительно приедут, я не смогу сделать ничего. Пятнадцать сектантов превратятся в… куда большее количество тварей. Клетки по-прежнему останутся закрытыми. Начнётся рассвет, и пропадёт единственное моё преимущество — то, что обо мне пока никто не знает и я могу подойти так близко.

Вывод мне не нравился, но от этого не становился неправильным. Если хочу что-то изменить, делать это нужно до прихода южных. Будь у меня что-то похожее на Железный сон и не будь у них противоядия… возможно, и вышло.

Худой поднялся и отошёл от костра. Он двинулся к одному из подходов, туда, где обломок стены торчал углом на границе света, и в руке у него блеснуло узкое лезвие. Сектант присел и принялся резать по камню.

Разглядеть с моего места было тяжело, и я подобрался ближе на два десятка шагов, вжимаясь в тень между двумя плитами, и вот тогда увидел.

Две короткие черты крестом и третья, уводящая в сторону. Мой знак… Он резал его на границе света, на углу, на высоте моего пояса. Слишком заметно. И крест у него вышел с неправильным наклоном, а последний рез он повёл глубже, чем нужно, и черта, уводящая в сторону, легла ближе к перекрестью, чем я учил.

Рядом с ним остановился молодой.

— Что это? — спросил он.

— Приманка, — ответил худой, не отрываясь.

— Для кого?

— Один из Равновесия перед тем, как сломаться, всё твердил про охотника из своей школы. Говорил, тот ищет такие царапины и собирает по ним остальных.

— И ты поверил зверю?

Худой закончил последний рез и проверил знак пальцем.

— Я проверял его сам. Под конец он уже не понимал, что говорит, но это повторил трижды.

— Думаешь, охотник ещё жив?

— Если умнее этих, то жив. Если увидит знак — остановится. А мне интересно, что он сделает дальше.

Худой вытер лезвие о штанину и отошёл.

Сжал кулак и прикусил губу. Этот шалхов выродок говорил обо мне, и поймать он меня хочет, потому что ему… интересно?

Проверил его источник ещё раз. Узел первой ступени. Пока не знаю как… но он ответит за то, что пытал моих ребят. Внутри поднялась такая злость, какую я не чувствовал со встречи с Сейной.

Керс… Худой пытал его сам, а теперь использовал вырванные из него слова, чтобы поймать меня и моих ребят. Керс не был мне другом. Торговался до последнего и вошёл в группу только через клятву. Но до конца экзамена он стал одним из моих.