Хирург из будущего. Том 1 (СИ), стр. 53

Гул я услышал раньше, чем свет.

Шёл он со стороны выгона, низкий и ровный, а вместе с ним потянуло гарью солярки, потому что ветер был оттуда. Потом по потолку приёмного покоя проехало жёлтое пятно фары.

— Пошли, — сказал я Петровичу. — Двери настежь и держите створку, а то ветром хлопнет по носилкам.

Сани стали посреди двора, трактор заглох.

От него ещё шло тепло, а над санями поднимался пар — от полушубков и от мокрого сена. Из саней донёсся спокойный разговор: двое сверху спорили, кому слезать, потому что один боялся наступить на другого. Эти доехали хорошо. А остальные шестеро?..

С лампой в руке я полез на полоз, а Петрович подсветил мне снизу второй.

Смотреть человека в санях неудобно до злости, зато выигрываешь то, чего потом не купишь: пока их не растащили по койкам, они лежат передо мной разом... Кто держит голову? У кого лицо цвета сырой замазки? Тридцать лет меня учили, что в первые минуты всё решает порядок. Назвать болезнь я успею после...

— Никого не носить, пока не скажу! — крикнул я в темноту, где уже собрались мужики помогать. — Стойте у саней и берите по одному, как назову.

Дальше я двинулся по саням от заднего края, Петрович шёл следом с лампой.

Первый сидел, привалясь к грядке, держал руку в рукавице, набухшей до синевы: кисть ему зажало между хлыстом и стойкой. Больно ему было так, что он раскачивался, а говорил со мной разборчиво и в глаза смотрел прямо.

— В коридор. Рукавицу не срезайте до меня.

Второй и третий как раз и спорили наверху. У одного разорвана голень до мяса, крови на штанине натекло много, но текла она из мышцы, тёмная, без толчков. У второго торчало под курткой плечо неправильным углом — ключица.

— Оба в коридор. Разденьте по пояс и дайте им пить, сколько попросят.

Четвёртый лежал на боку лицом наружу, как я и велел, только шапки на нём уже не было. Затылок ему рассадило до кости, повязка сползла, а зрачки на свет отвечали оба и одинаково.

— Ерёмин? — спросил я. — Как тебя звать?

— Гошка... — Он поглядел на меня и обрадовался. — Доктор, а мы куда едем?

— В больницу едем, Гоша. Приехали уже.

— А мы куда едем?

Один и тот же вопрос по третьему разу. Череп — штука терпеливая. К утру он либо отпустит, либо начнёт давить, а как мне понять, что из двух, без снимка?..

— В женскую, к дверям. Головой повыше, на бок. Валя, этого снимем первым, как освободишься.

Пятый закричал раньше, чем я до него дотянулся.

Тронуть я его ещё и не успел: качнулись сани, когда мужики полезли снимать соседа, — парню хватило. Ремень на бедре сидел высоко, бумажка под него была подсунута, время выведено химическим карандашом. Из разрыва на штанине белело.

— Славка это, — сказал сверху голос, который я узнал по телефону. — Шалагин Вячеслав. Мой.

Мастер стоял у саней с той стороны, куда не доставал свет.

Невысокий, в брезентовом плаще поверх ватника, он держал руки по швам, будто вызвали его в кабинет к начальству. Глядеть на сына он себе позволял недолго, отводил глаза, потом опять не выдерживал. Сколько он так простоит?..

— Ремень оставьте, пока не подниму на стол, — сказал я Петровичу. — Шину из двух досок, обе от подмышки до пятки, и промедол. В коридор его, к самой двери операционной.

Шестого я чуть не пропустил.

Лежал он с краю, укрытый чужим полушубком, молчал. Молчал так, что я сперва принял его за уснувшего. Лицо у него было цвета старой газеты, губы серые, лоб мокрый на морозе. Кто у нас потеет на морозе, кроме как от большой кровопотери?..

— Земляк. Открой глаза.

Открыл. Дышал часто и мелко, верхушками, живот же под моей ладонью стоял, как доска: я нажал у пупка, отчего он весь подобрался и поймал меня за запястье.

— Не дави...

— Больно куда отдаёт? В плечо?

— В левое... — Он поглядел на меня с надеждой, отчего мне и стало совсем нехорошо. — Доктор, у меня цело всё. Меня комлем по животу шаркнуло, я и встал сам. Славку смотри.

Пульс у него был частый и мягкий, из тех, что уходят из-под пальца... Крови этот человек потерял немало, только вся она осталась при нём, под рёбрами, потому что вытечь ей некуда, кроме как внутрь. Селезёнка? Печень? Разберусь на столе. Сколько у меня времени — час, полтора?..

— Как звать?

— Пантелеев. Егор.

— Егор, слушай сюда. Тебя понесут первым и сразу на стол.

Мужики взялись за края полушубка прежде, чем я договорил, потому что деревенские в таких делах понимают с полуслова. А вот мастер шагнул мне навстречу и загородил дорогу.

— Доктор. — Голос у него держался всё на том же упрямстве. — У Егора живот цел, он сам шёл. У моего кость наружу торчит.

— Вижу.

— Так почему вы его вперёд берёте?

Спорить в такую минуту — терять её же. И всё-таки я остановился: этому человеку предстояло просидеть под моей дверью до утра, а врагом он мне там был совсем ни к чему.

— Шалагин, я вам не начальник и объясню по-простому. У вашего Славки я течь вижу глазами и уже заткнул её ремнём: он час подождёт, да и второй подождёт, только больно ему будет и страшно. А у Егора течёт внутрь. Такое затыкают на столе, больше нигде. Ждать он не может.

— Да он же говорит!

— Пока говорит, — сказал я. — Такие и говорят, и курить просят, а потом уходят разом, так что понять никто не успевает. Вы меня спросили — я ответил. Теперь пустите.

Мастер отступил в сторону и снял шапку, чего я от него ждал меньше всего. Что мне с этой шапкой было делать?..

Седьмой сидел у гусеницы сам и курил.

Ватник он держал распахнутым, дышал бережно, короткими глотками, а на вопрос ответил, что его-то и везти было незачем.

— В боку колет, доктор. Справа. Я домой пойду, у меня корова непоеная.

Я постучал ему по спине под лопаткой: звук вышел глухой, будто по мешку с мокрым песком. С другой стороны стучало звонко. Полгода назад я усадил бы такого в коридор, дал бы горчичники да пообещал поглядеть утром. И чем бы я себя поправил? Ухом?..

— Валя! Этого под трубку. Грудь, правая половина, снимай сидя, лёжа не клади.

Восьмой пострадавший эти сани сам и вёз. Порвал ватник и рассадил бровь, а после носил соседей, помогал грузить и всю дорогу орал на трактор.

Плёнку Валя принесла мокрую, держа за уголки. Мы подняли её к лампе в коридоре, где разбирать было нечего даже мне: справа тень стояла до угла лопатки ровным этажом, а выше лёгкое поджалось кверху.

— Кровь, — сказал Петрович у меня из-под руки. — Батюшки.

Я сделал ему пункцию тут же, в приёмном, на табурете, под новокаином: вошёл по верхнему краю ребра в седьмом промежутке, после чего в шприц пошло тёмное, не сворачиваясь. Литровую банку с лишком мы у него взяли, после чего поставили трубку в водяной затвор, а мужик всё порывался объяснить, что корова непоеная. Дышать ему стало легче прямо на моих глазах: губы порозовели, плечи опустились...

Восемь человек лежали и сидели по местам, всякий знал, чего ему ждать. Держалось это уже не на мне одном, отчего мне и стало слегка не по себе...

Я мыл руки долго, до локтей, щёткой, под тёплой струёй из бака — тем самым мытьём, над которым здесь смеялись в августе. Дверь операционной была приоткрыта, оттуда тянуло эфиром.

— Егора занесли! — крикнула Нюра из коридора. — Виктор Ильич, занесли!

Под лампой Егор Пантелеев был совсем плох.

Кожа у него на скулах натянулась и заблестела, дышал он поверху. Пока Петрович обкладывал живот простынями, я поставил иглу в локтевую и подвесил полиглюкин на штативе от капельницы, который мы весной выпрямляли молотком. Флакон пошёл струёй. Ждать, пока поднимется давление, я не собирался: расти ему не с чего, покуда кровь уходит внутрь...

Клавдия Матвеевна села в головах и взяла маску так, как берут вожжи, — сверху, всей ладонью.

— Вслух докладывать? — спросила она.

— Вслух. И скажите, когда зрачок станет узкий.

Капала она скупо, по капле, голос держала ровным до самого конца, а меня занимало в те минуты одно: успею ли я войти прежде, чем он уйдёт под наркозом? Шестьдесят семь лет женщине. Кто её этому учил, в каком году, на какой войне?..