Хирург из будущего. Том 1 (СИ), стр. 54
— Пошёл, — сказала она. — Зрачок узкий, роговичный вялый. Режь.
Я повёл разрез от мечевидного вниз, обходя пупок слева.
Брюшина под скальпелем вспучилась синим. Едва я её надсёк, кровь пошла в рану сразу, толчком, тёплая, через край. Петрович подставил лоток и не сказал ни слова. Отсоса у меня нет, тампоны Нюра носит из кипятильника через коридор, а руки мои двадцатичетырёхлетние работают медленнее, чем помнит голова, — и всё-таки ладонь ушла под левое подреберье сама, потому что за тридцать лет она этот путь выучила лучше меня.
Селезёнка лопнула по нижнему полюсу, поперёк, держалась она на одних связках...
Я взял ножку в два зажима вслепую, на ощупь, прижав орган к позвоночнику. Только когда кровь из-под пальцев перестала прибывать, позволил себе выдохнуть. Тампон. Ещё тампон. Петрович отжимал их в таз, наполнявшийся быстрее, чем мне хотелось бы.
— Крючок держите крепче, Пётр Северьянович, и не бойтесь тянуть, я вам скажу, если больно будет ему, а не вам.
— Оно, конечно, тянуть... — Он подналёг, и в ране стало видно.
Дальше пошла работа, знакомая мне до последнего движения, только делал я её всегда при отсосе да при крови в холодильнике. Сегодня у меня была лампа над столом и две пары чужих рук. Хватило, как ни странно...
Ножку я перевязал в два приёма, кетгутом, потом снимал зажимы по одному, ожидая после каждого подвоха. Подвоха не случилось. Печень была цела, кишка тоже, сальник надорван по краю и уже не кровил, так что оставалось просушить, поставить трубку в левое подреберье и зашить послойно, чего мои руки за эти месяцы выучились делать без моего участия.
— Розовеет, — сказала Клавдия Матвеевна из-за простыни. — Виктор Ильич, он розовеет.
Пульс под моим пальцем на шее стоял чаще, чем хотелось бы, зато наполнился и держался. Дотянет до утра?..
Из операционной я вышел в халате, мокром на спине насквозь, а в коридоре меня качнуло от жары: кочегар натопил на совесть, как и обещал.
А больница за эти полтора часа сделалась чужой и незнакомой. Тоня Лапшина увела ребятишек в красный уголок и, судя по звукам за дверью, заняла их там чем-то шумным. У окна разливала из чайника Зинаида Карповна, приехавшая из Полежаевки на своей подводе, а бабы разбирали кружки послушно, будто им раздавали лекарство. Кому она этой ночью нужнее — им или мне?.. Спорить с ней о траве я собирался с сентября, а нынче она поила мою родню кипятком, чего никто в Волчьих Бродах не умел лучше неё.
Шалагин сидел у самой операционной двери и встал, едва она хлопнула.
— Живой ваш Егор, — сказал я. — Селезёнку вынул, до утра поглядим. Сейчас возьмём вашего.
Мастер открыл рот, да так и сел обратно на скамью, потому что ноги его не удержали. Вот теперь он и сел, а стоял ровно столько, сколько был нужен своим людям...
Валя ждала меня у автоклава с бумажкой в руке, от которой радости не прибавилось.
— Эфира две склянки, — сказала она. — Виктор Ильич, я посмотрела: одна початая ушла вся и от второй половина. А резать ещё троих...
Значит, на два наркоза... Славку под эфиром, а дальше новокаином, послойно, и пусть человек всё слышит... А четвёртого чем?..
Свет фар прошёл по потолку коридора, так что я оглянулся раньше, чем сообразил: взяться ему во дворе неоткуда.
— Уазик, — сказала Валя, стоя у окна. — Из района. Виктор Ильич, там на дверце крест.
Глава 24. Ночь
Дверь мне открыли снаружи раньше, чем я до неё дошёл.
Из сеней потянуло морозом, по стене до самого автоклава проехал свет фар, а через порог шагнул человек без шапки, в пальто поверх больничного халата, с мокрой от снега головой. В руке он держал фанерный ящик с верёвочной ручкой. Такой же стоял у него в кабинете на подоконнике в феврале. Картошка, решил я тогда. Что в нём нынче?
— Кораблёв, — сказал Гуреев. — Кто у вас на столе?
— Сняли уже. Разрыв селезёнки, удалил час назад. Живой пока.
Ящик он опустил на скамью и стал расстёгиваться, а глаза у него пошли по коридору сами: каталка у операционной двери, на ней серое лицо парня поверх одеяла. Начальство глядит иначе, оно ищет глазами людей. А он что искал?
— Мне позвонили в половине второго, из леспромхоза, — сказал он. — Диспетчер сообщил в райком, райком поднял меня. Из ЦРБ я выехал в два. Сорок километров мы шли четыре часа: от Талицы шофёр вёл по обочине, а последние три версты нас тащил трактор вашего председателя. Развязывайте ящик. Четыре склянки эфира и две банки крови, кровь нулевая, консервирована девятого числа, документы внутри.
Верёвку я рванул, вместо того чтобы развязать.
Банки стояли в опилках, обе целые. Одну я поднял к лампе: столбик плазмы над осевшими эритроцитами был чистый, без мути и без хлопьев по стенке. Настоящая кровь, которой в участковой больнице не бывает и быть не может... За полгода я выдрал у этого человека прокладки к автоклаву, лампу над столом и рентгеновскую трубку, притом всякий раз через бой. А нынче привёз сам, и просить не пришлось. С чего бы?..
— Спасибо, Аркадий Львович.
— После, — сказал Гуреев и повесил пальто прямо на бикс. — Докладывайте. Коротко.
Докладывал я на ходу, пока мы шли по коридору к раковине.
Восемь человек с лесосеки. Пантелеев без селезёнки лежит в женской, давление держит, полиглюкин в вене. Мужик с раздавленным гемотораксом сидит под трубкой в водяном затворе и просится домой к корове. Ключица и рассечённая бровь подождут до утра, голень с ними заодно. Кисть в рукавице, снимать её я оставил на свет. Славка Шалагин — открытый перелом бедра, ремень на нём с первого часа. Ерёмин Гоша — затылок рассечён, заговаривается, снимок мутный.
— Снимок покажете, — сказал Гуреев. — Мыло у вас где?
Мыло лежало в эмалированной кружке над раковиной, которая в феврале ещё не работала.
Он завернул рукава выше локтя и встал под струю, а я поймал себя на том, что гляжу ему на руки. Руки у него были в мелких белых рубцах поперёк пальцев, какие остаются от иглы за много лет. Мыл он их по-хирургически, вдумчиво, как человек, у которого это по расписанию раз в месяц. Осенью он обмолвился об этом сам, поверх ведомости по койко-дням. Хвастал?.. Держится, скорее...
— Аркадий Львович, вам бы поспать хоть час. Вы четыре часа в дороге.
— А вам?
Ответа у меня не нашлось, а он его и не ждал: щётка ходила у него по ногтям сама собой, а лицо при этом было отсутствующее, как у человека за баранкой.
— Шалагина берём, — сказал Гуреев в раковину. — Кто первый хирург?
Вот тут я и запнулся, стоя рядом с ним с мокрыми руками.
Двадцать лет стажа, районная больница за спиной — а спрашивает он всерьёз, потому что старшинство у стола решается до того, как дверь закрылась. Осенью он говорил мне, что моя больница у него двенадцатая и последняя по значению. Что же переменилось за четыре часа дороги?..
— Аркадий Львович, я его смотрел. Я и пойду первым.
— Логично, — сказал он и подставил локти под струю. — Тогда командуете вы. Сестра у вас которая?
— Валя. Она же и снимает.
— Значит, инструмент подаю я, пока она в тёмной.
Славку внесли на простыне вчетвером, потому что перекладывать его с шиной иначе было нельзя.
Лицо у парня стало за этот час совсем детское, зубы стучали о край кружки, из которой Нюра поила его перед дверью. Я разрешил ему пить: живот мягкий, а ждал он дольше всех. Клавдия Матвеевна села в головах, поставила эфир на табурет и накрыла парню лицо маской раньше, чем он успел её испугаться. Много ли в нём осталось крови — половина?..
— Кровь вешаем сразу, — сказал я. — Ремень снимем после того, как войдёт первая банка. Пётр Северьянович, держите бедро на весу и не давайте ему завалиться внутрь.
— Оно, конечно, на весу... — Петрович подлез под голень плечом.
Игла в вену вошла с первого раза, чего в эту ночь со мной случалось редко.
Тёмная струя пошла по трубке. Над флаконом я простоял дольше, чем следовало: в моей больнице человеку вливали кровь. Полгода назад Валя грела тут физраствор на плитке и называла его лекарством. Кто бы мне тогда поверил?..