Хирург из будущего. Том 1 (СИ), стр. 52

Не знаю, сколько я так просидел. В стекло било сухой крупой, в кочегарке шуровали, лампа над столом горела белым и ровным светом, за который мы полгода бились... Сидел я, глядел на неё и ни одной мысли додумать до конца не мог.

Стук в дверь пришёл вместе с холодом из коридора.

— Виктор Ильич! — Нюра держалась за косяк, в шали поверх халата, дышала часто. — Из правления бегали. Телефонограмма с лесопункта, с Гари.

Я встал раньше, чем она договорила.

— Читай.

— Так я неграмотно... — Бумажка в её руке была сложена вчетверо и мокрая от снега. — На верхнем складе трос оборвало. Людей побило, доктор. Много.

Сапоги я натягивал уже в коридоре.

— Петровича буди. Валю тоже, пусть греет воду и катает бинты. Дед Гриша где ночует?

— У себя, за конюшней.

— Пусть запрягает и едет к Лапину: нужен трактор с санями и люди. Сама беги в правление и держи коммутатор, пока не дадут Гарь.

Хлопнула дверь, и в кабинете сделалось тихо. Застёгиваясь, я думал одно: везти их будут сюда, ко мне, часа три по зимнику... Кому первому на стол, кто подождёт? До сих пор я решал бы это ладонью и ухом.

А теперь у меня есть глаза.

Глава 23. Гарь

Коммутатор дал Гарь в начале второго.

Я стоял в правлении у крашеного стола, в шапке и нараспашку, грел в ладони трубку, из которой шло одно шипение. Дежурный, старик в валенках на босу ногу, крутил ручку и упрашивал аппарат вполголоса, точно лошадь на подъёме. Что у них там стряслось на самом деле? Под «трос оборвало, людей побило» подходит и десяток синяков, и вдавленная грудная клетка, а гадать по мокрой бумажке можно хоть до рассвета...

Шипение оборвалось разом.

— Больница? Шалагин говорит, мастер верхнего склада.

— Кораблёв, врач. Сколько человек?

— Восемь.

Ладонь у меня сама легла на столешницу, будто я собрался на неё опереться. Восемь — это уже не «побило». Столько бывает, когда пачку сорвало с чокеров и она пошла по площадке низом, забирая всех, кто стоял. Много ли из них доедет ко мне живыми?..

— Шалагин, отвечайте коротко. Кто из восьми не встаёт?

— Двое.

— Кто заговаривается? Путает, переспрашивает одно и то же?

— Есть такой, Ерёмин. Приложило затылком о комель, шапка насквозь мокрая.

— У кого кровь идёт сейчас? Не шла — идёт.

— У Славки из бедра. Ремнём перетянули выше.

Говорил мастер ровно, до деревянности, а держалась эта ровность на одном упрямстве: такие голоса я в приёмнике слышал не раз. Держится это, пока человек на ногах... Потом он садится на скамью в коридоре, вот тогда с ним и надо побыть рядом.

— Пишите время на клочке и суньте под ремень, — сказал я. — Через час ослабьте на минуту и затяните снова, иначе ногу вы мне привезёте мёртвую. Дальше. Никого не поить, даже кто просит и ругается: у кого повреждён живот, тому вода поперёк горла. Кости оставьте как лежат. Торчит из раны железо или сук — пусть торчит, прикройте чистым.

— Понял.

— Сани настелите досками. Лежачих кладите вдоль, головой к трактору, того, что заговаривается, — на бок и лицом наружу, чтобы, если вырвет, не захлебнулся. Кто на ногах — те пешком рядом или сверху, мне всё равно. Везите всех одним рейсом.

Трубка помолчала.

— Доктор, тут три часа зимником, — сказал Шалагин. — А в райцентр от вас дорога какая?

Вот об этом я подумал ещё в кабинете, натягивая сапоги. Оттепель стояла третью неделю, днём с крыш текло по-настоящему, ночами прихватывало, так что грейдер на район превратился в кашу с ледяной коркой поверху: сверху держит, под колесом проваливается. Лесная колея до Гари ещё жила морозом. А те сорок километров до ЦРБ не взял бы сейчас и танк, тем более «санитарка», которой у меня всё равно нет.

— Никакая, — ответил я. — До райцентра мы никого не повезём. Всё будет здесь.

— Тогда... — Он опять от кого-то отвернулся, трубка проехала по щетине. — Тогда мы поехали.

Пикнуло дважды, после чего связь ушла.

Дежурный смотрел на меня поверх очков, забыв опустить ручку аппарата.

— Восьмерых? Куда ж ты их денешь-то?

— Разложу, — сказал я и взялся за шапку. — Ты до утра от аппарата не отходи, отец. Позвоню — снимай сам.

До больницы мы дошли с Нюрой молча, а окна её было видно от самого правления — светились все, вплоть до кладовой, где у меня стоял аппарат.

Значит, Петрович поднял людей, пока я висел на телефоне. Кто ему сказал — дед Гриша?.. С этой минуты у меня было часа три. Во что их вложить? Второго раза не будет: как разложу, так и приму.

В коридоре пахло карболкой и мокрым деревом. Валя тащила из автоклавной бикс, прижав его к животу, как таскают ведро с водой, боком; Петрович выкатывал из перевязочной каталку и по дороге пробовал колесо ногой.

— Восемь, — сказал я, стягивая полушубок. — Приедут часа через три. Двое лежачих, один с головой, у одного жгут на бедре с первого часа.

Петрович выпрямился и сделался вдруг очень собранным, будто с него сдёрнули покрывало.

— Восемь на пятьдесят коек, — сказал он. — Оно, конечно, страшно звучит, а положить их есть куда. Женскую освобожу, там три бабы и все ходячие.

— Освобождайте под тех, кого будем оперировать: она к операционной ближе всех. Баб к родильной, за ширму. И печь там гоните вовсю, Пётр Северьянович, потому что человека, которого три часа везли на санях, надо сперва согреть, а уже после резать. Холодный не свернётся.

Я разложил порядок на обороте старого бланка, огрызком карандаша, прямо на подоконнике. Приёмный покой вымести дочиста, оставить кушетку да свет над ней: там я стану смотреть каждого и решать. Коридор — под ходячих. Женская — под тех, кого повезём на стол. Кладовая с аппаратом греется всю ночь.

Ключ от аптечного шкафа звякнул у меня над плечом раньше, чем я дописал.

— Открыто, — сказала Клавдия Матвеевна. Пришла она в валенках и в шали поверх халата, на разговоры настроена не была. — Гляди, чего у тебя нет.

Глядеть было быстро. Эфира — четыре склянки, из них одна початая. Новокаина много, спасибо январской накладной. Кетгута две катушки, шёлк есть, иглы есть, гипса хватит. Кордиамин, строфантин, морфий по журналу под её подпись. Полиглюкина шесть флаконов — вот и вся моя кровь на восьмерых, потому что настоящей крови в участковой больнице не бывает и быть не может. Много это или мало на такую ночь?..

Четыре склянки эфира. Четыре наркоза, если давать грамотно и не лить в воздух.

— Мало, — сказала Клавдия Матвеевна, глядя на ту же полку.

— Мало, — согласился я. — Поэтому давать будете вы, а не Валя. У вас рука экономная.

Она поглядела на меня искоса, но спорить не стала, а это у неё означает больше, чем «хорошо».

Инструмент кипятили в две смены, потому что полный набор у меня один, а второй сборный, из того, что нашлось по ящикам.

— Валя, — сказал я в тёмную дверь, за которой горел красный фонарь. — Проявитель развела свежий?

— Развела! — отозвалась она оттуда. — И четыре кассеты зарядила. Виктор Ильич, а мне снимать или помогать?

— Снимать. Ты у меня одна умеешь.

Ответа не было секунды три, а потом за дверью с грохотом упало ведро и было поднято. Обрадовалась она или испугалась?..

Кочегар на дворе кидал в тачку берёзу, о чём я его не просил: новости в Волчьих Бродах ходят быстрее телефонограмм. Воды горячей сколько дадите, сказал я ему, да пар в батареях до утра. Он покатил тачку, буркнув, что спать всё равно не собирался.

Дед Гриша вернулся от председателя весь в пару и доложил, стоя ко мне глухим ухом: трактор пойдёт навстречу до Талицы, а сам Лапин будет к шести и приведёт баб с фермы. Просить дважды не пришлось за всю ночь ни разу. Чем я это заслужил?..

Потом стало нечего делать, а эти полчаса дались тяжелее всего остального.

Я ходил по вымытому коридору мимо застеленных коек, трогал спинки, зачем-то переставил бикс с подоконника на стол. Руки просили работы, только взяться было не за что... Всё, что я вытягивал из района полгода, стояло теперь вокруг наготове: автоклав, который тёк и перестал; лампа, дающая свет прямо в рану; девчонка, умеющая проявить плёнку. Хватит ли этого на восьмерых?..