Хирург из будущего. Том 1 (СИ), стр. 37

— Часа в четыре, — сказал он тихо. — Это у меня с шестьдесят восьмого. Курить натощак нельзя, а я курю.

— Содой вы её кормите: полегчает на час, а назавтра ест сильнее. Приезжайте в среду натощак, погляжу как следует.

— Мне к тебе теперь ездить... — Он усмехнулся криво. — Неловко, доктор.

— Жалобу вашу разберут и без нас с вами. А желудок ваш, кроме меня, тут поглядеть некому.

Черновик он отдал совсем, сунул в руки уже на крыльце. Обратно шли в темноте... И как это выходит, что жалоба на меня писана рукой человека, которого я в среду буду смотреть натощак?

Четвёртый лист лёг в ту же ночь — и, как мне тогда показалось, хорошо лёг: ни слова о том, кто виноват, ни строчки про август. Прошу утвердить мероприятия по водоснабжению. Ходатайствую о заключении санитарной службы и о новом срубе на ключе. Виноватых в бумаге не было вовсе, одни мероприятия, и, ставя точку, я посидел над листом с тем тихим удовольствием, с каким смотришь на ровно наложенный шов.

Ответ пришёл через восемь дней: заведующему больницей надлежит явиться в райздравотдел к десяти часам для рассмотрения жалобы. Лично. Стало быть, объяснение прочли, а исчерпывающим не сочли... иначе к чему везти меня за сорок вёрст?

До тракта молоковозку тащило юзом, а в автобусе на Заозёрск пахло мокрой овчиной. Отдел занимал второй этаж над сберкассой. Я домывал сапоги в луже у крыльца, как школьник, а в коридоре весело и вразнобой стучала машинка, будто за дверью шла жизнь своя и благополучная. Позвали меня в двадцать минут одиннадцатого.

Стол в кабинете стоял буквой «Т», под чёрным сатином, а на стене висела карта района с флажками, и в нашем углу их не было. За коротким столом сидел хозяин: лет под шестьдесят, лысый, с широким крестьянским лицом. Слева боком устроилась Роза Ивановна, разложив три папки веером, точно инструмент перед операцией. Справа, вытянув ноги в проход, сидел Гуреев.

Вот его я тут не ждал вовсе. Он-то зачем?

— Дробышев, Леонид Саввич, заведующий отделом. — Он показал очками на стул. — Садитесь. Разбираем мы вас не от безделья, а потому, что жалоба зарегистрирована и ответ уйдёт за моей подписью. Роза Ивановна, читайте.

Читала она стоя, тем домашним голосом, каким в августе объясняла мне про номенклатуру, отчего выходило только хуже. Пункт первый: колодец забит наглухо по устному распоряжению заведующего больницей, заключения санитарной станции нет, проба не отбиралась, решения исполкома нет. Пункт второй: питьё с поваренной солью и сахаром, каковое в утверждённых схемах не значится. Пункт третий, из сентябрьского акта, — перерасход спирта.

— Виктор Ильич, миленький, вы такого права не имеете. — Она подняла глаза поверх очков. — Источник закрывает санитарная служба заключением либо исполком решением. Врач ходатайствует.

— Пробу отбирать было нечем и некуда везти. А детей везли ко мне.

— Записываю: пробу не отбирал. — Дробышев протирал очки полой пиджака. — Спирт-то идёт по-прежнему?

— Идёт. Руки мы моем.

Вот тут бы мне и придержать язык — да только я и в пятьдесят четыре этого не умел. Кто меня тянул?

— Леонид Саввич, по колодцу: за две недели сентября в Полежаевке заболело восемь детей до трёх лет, одного я вытаскивал двое суток. Уклон от выгребных ям к срубу, вода после дождя мутнеет — это видит всякий, кто пройдёт по угору. Колодец забили двадцать шестого, и с той поры оттуда никого не привозили.

— Стало быть, вы поставили диагноз колодцу, — сказал Дробышев без насмешки, и я вдруг услышал, что человек он усталый и говорит то, что думает. — Без анализа. По уклону.

— По детям.

— По детям... — Он надел наконец очки и поглядел на меня уже через них. — У меня в районе одиннадцать сельсоветов, и в каждом свой колодец и свой беспокойный человек. Оставлю вашу историю без мер — мне через месяц закроют что-нибудь ещё, и вовсе не из-за воды, а из-за того, что доктору показалось. Вы это понимаете?

Понимал я отлично, и в том была вся беда. Что я мог ему возразить? Он говорил своё, а правота его была той же породы, что и моя, отчего спор наш стоял на месте.

Стул справа скрипнул: Гуреев подобрал ноги и развернулся к столу левым плечом, тем, которым слышал хуже, — стало быть, сел говорить, слушать он не собирался. Начал он с того, что коллега Кораблёв виноват по всем трём пунктам и защищать его он не намерен, ибо просил об одном: чтобы ни одна бумага из Волчьих Бродов не шла мимо него. Первая же пошла мимо.

По мне будто наждаком провели... Жалобу писал Ковригин, а вышло именно так, как он предсказывал в августе.

— Теперь по существу. — Гуреев повернул голову к Розе Ивановне. — Отпаивание солёно-сладкой водой — это не метод лечения, это питьё. Больному дают пить. Запишем в решении, что поить детей в участковых больницах не положено, — и мне рассылать бумагу о том, чем их поить взамен, а взамен у меня ничего нет. Вы такую пошлёте за своей подписью?

Дробышев подумал... долго.

— Не пошлю.

— И я не пошлю. Дальше про колодец, и это уже не про воду. — Гуреев вынул из кармана листок и разгладил его ребром ладони. — Годовой отчёт я подписываю в январе, и строка о детской смертности от кишечных стоит в нём третьей сверху. Прошлый год дал по району девять детей до трёх лет, нынешний на сегодня четыре, и ни один не с волчебродского участка: вспышка в Полежаевке погашена в сентябре. А чем её погасили, колодцем или солью, я не знаю. Знаю одно: портить единственную приличную строку в моём отчёте я никому не дам.

Дробышев поглядел на карту с флажками, потом на графин, будто советовался с ним, придвинул бланк — и продиктовал себе решение вслух: жалобу признать обоснованной в части порядка, мер к товарищу Кораблёву не принимать, ограничиться указанием, колодец оставить закрытым.

— Роза Ивановна, когда станция сможет туда доехать?

— По этой дороге, Леонид Саввич? — Она даже руками развела. — Весной, миленький, не раньше. Их «газик» до Полежаевки и в августе полдня идёт.

— Весной. — Он записал, обвёл написанное и поднял на меня глаза. — Стало быть, до весны колодец висит на мне, а я на что сошлюсь? Объяснение ваше читал: складно, мероприятия перечислены, только спрашивают-то меня на каком основании закрыт источник. Вот и напишите основание: почему нельзя было ждать. К пятнадцатому.

— Напишу.

— И ещё одно, раз уж вы тут. — Он вдруг потёр лицо ладонями, устало, по-домашнему. — Область в ноябре собирает справку по кишечным заболеваниям на селе. Полежаевку вашу я туда поставлю, потому что мне больше нечего: у прочих в графе прочерк. Фамилию вашу назовут.

Роза Ивановна завязывала тесёмки на папках. На этих самых словах руки у неё остановились. Поглядела она на меня поверх очков долго и промолчала. Что это у неё значит?

— Это хорошо или плохо?

— Это область, — сказал Дробышев. — Идите, товарищ Кораблёв. Норму спирта вам Роза Ивановна пересчитает по фактическому расходу, заявку подадите на квартал.

Гуреев нагнал меня у лестницы, надевая на ходу пальто и попадая в рукав со второго раза.

— Вы, я вижу, довольны, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я жив, и колодец забит. Чем не повод?

— Вас сегодня не оправдали, коллега, вас заметили. Разница примерно такая же, как между «выписан» и «выписан под наблюдение». — На площадке он остановился и стал застёгиваться, каждую пуговицу отдельно. — В области до вашего колодца дела нет, а до справки есть, и раз в ней стоит фамилия, к ней однажды приедут... А бумагу Дробышеву напишите такую, чтоб он мог за неё спрятаться. Он ведь не за себя боится, Виктор Ильич, а за строчку в отчёте.

Домой я попал за полночь и спал плохо, хотя обиды во мне не было никакой. Всё вертелось одно: почему нельзя было ждать до весны? Вертелось и не складывалось, оттого что ответ казался очевидным до того, что и записывать нечего.

Наутро, отпустив приём, я пошёл в правление узнать, во что колхозу станет сруб на ключе, и у самых дверей меня перехватил Тесля. В парткомовской комнате топили через день, оттого было холодно... Он усадил меня к столу, придвинул свой недопитый чай и выслушал всё, ни разу не перебив.