Хирург из будущего. Том 1 (СИ), стр. 29

— Помрёт? — спросила она очень тихо, и спросила меня о чём-то впервые за весь разговор.

Соврать тут было бы легче лёгкого… В этом веке за это ещё и похвалили бы.

— Если оставим как есть, до утра он не дотянет. Пугать я вас не хочу, а врать не буду: говорю, что вижу.

— А в больнице чего с ним сделают? — Она сгорбилась и стала маленькой.

— Поставлю тонкую иглу в жилу на руке и стану лить туда воду с солью, минуя рот, по капле, всю ночь. Резать его никто не будет, больно один раз, когда войдёт игла. — Я замолчал, потому что дальше шло самое важное. — Если пойдёт как надо, к утру он у вас запросит есть. Что поправится, обещать не могу, этого никто не может. Другое обещаю: будете при нём безотлучно, койку поставим рядом, а захотите забрать домой — заберёте, держать не стану.

За окном дед Гриша перекладывал сено. Звук был до того обыкновенный, до того из другой жизни, что мне захотелось на улицу…

— Мужик мой в Гари до субботы, свекровь у золовки в Скиту. — Она подняла голову. — Мне и спроситься не у кого.

— Не у кого, — согласился я. — Значит, вам и решать, а одной такое тянуть паршиво, я знаю. Только времени у нас до вечера.

— Карповна не велела в больницу.

— Карповна к вам не ходит.

Вышло резче, чем я хотел. Шура вскинула глаза — я уж приготовился, что меня выставят за дверь. А она усмехнулась одной половиной рта, устало и по-бабьи.

— Не ходит, верно. А мать моя, покойница, у ней в подружках была... Ладно. Что взять-то, доктор?

Вынес я его сам, завернув в одеяло вместе с руками. Весил Митька Лапшин меньше, чем положено семилетнему. Голова у него лежала на моём плече, как у спящего. Только он проваливался куда-то, и со сном это имело мало общего… Сено дед Гриша умял заранее и постелил поверх свой брезентовый плащ, чем окончательно и доказал, что вещь эта у него выездная и до дождя ей дела нет.

Карповну я увидел, пока разворачивались: она стояла у поленницы, руки под фартуком, ближе не подходя.

— Одного! — сказала она громко, чтобы слышала половина Полежаевки. — Одного берёшь, доктор. Своих я тебе не отдам, у меня они и так выхожаются.

— Пелёнку глядите! — крикнул я в ответ. — Завтра к вечеру вернусь!

Отвернулась она к дровам, а в избу не ушла, покуда телега не съехала с улицы.

Обратно дед Гриша вёл кобылу шагом, обочиной, а Шура подхватывала сына под спину на каждом ухабе. Пальцы я держал у Митьки на шее: пульс был мелкий и частый, а всё-таки был.

Дальше пошло быстро и без разговоров: детская палата, вторая койка от окна, флакон в тазу с горячей водой, потому что холодное в такого лить нельзя.

Вену я взял со второго раза. Первая игла прошла мимо, потому что вена спалась и катить её под сухой кожей было всё равно что ловить нитку в мешке, а рука у меня после этого затряслась так, что пришлось положить обе ладони на одеяло и переждать. Второй раз вошло. В стеклянном окошке набухла капля, оторвалась и пошла вниз.

Сколько лить? Спросил у Клавдии Матвеевны, потому что детей она видела в разы больше моего, а гордость в таких случаях обходится дороже, чем стоит. Она сказала, за какое время влить первую склянку и когда начинать поить через рот.

В десятом часу вечера Шура позвала меня из палаты шёпотом, испуганно. Я решил было, что всё…

Пелёнка под Митькой была мокрая.

Стоял я над ней с керосинкой в руке, будто над телеграммой с хорошей вестью. За весь месяц ничего лучше со мной не случилось.

Я досидел ночь на табурете в детской. Было время подумать. Склянки глюкозы ушли обе под этого мальчика, а трубка для вливания у меня и вовсе одна. На что класть следующего такого ребёнка? Капельниц на всех не хватит и не будет — ни в этом месяце, ни в следующем, сколько бы я ни ездил в район. А детей в Полежаевке пятеро, и мается ими деревня, если верить деду Грише, каждый год с конца лета.

На подоконнике стояла моя кружка с обколотым краем, та самая, которую я зачем-то снял утром с полки в сестринской. Соль. Сахар. Кипячёная вода. Всё это есть в любом деревенском доме на полке над лавкой и стоит дешевле спичек, а потому в такое лечение не поверит ни одна живая душа, пока не увидит своими глазами…

Значит, надо, чтоб увидели. Завтра к вечеру я в Полежаевке, и на этот раз мне будет что им показать.

Глава 13. Соль и сахар

Пузырь под пластырем я нащупал в третьем часу ночи.

Пальцы шли по детской руке от локтя вниз, без всякой мысли, — и на середине предплечья кожа поддалась мягко, как тесто под ладонью. Я подвинул керосинку ближе. Капля в стеклянном окошке стояла на месте, а под пластырем набухло, побелело и на ощупь оказалось холодным. Вена ушла: всё, что я влил за последний час, легло под кожу, впустую.

— Валя, — позвал я вполголоса, чтобы не поднять Шуру, задремавшую в платке и сапогах на соседней койке. — Свет ближе. И жгут подайте.

Иглу я вытянул, прижал ваткой, размотал вторую руку и повёл пальцами по сгибу и дальше к кисти... Под сухой кожей вены лежали пустыми нитками. Поднять их не удавалось ни теплом, ни жгутом. У обезвоженного ребёнка сосуды спадаются первыми: тело отдаёт руки-ноги, лишь бы дотянуть сердце и голову. Оно право, а мне от его правоты не легче.

Со второго прокола игла прошла вену насквозь, а на третьем я остановился сам: пальцы у этого молодого тела ходили ходуном, так что от четвёртой попытки ребёнку вышла бы одна беда.

— Виктор Ильич, а склянка-то ещё на треть полная. — Валя держала флакон обеими руками, боясь уронить. — Может, в ножку? У нас Соловьёв колол, я видала.

— В ножку у него то же самое, что в руке. Пустая труба.

Я отпер аптеку своим ключом. В этом и вышла вся приятность той ночи. Керосинка высветила полки: стрептомицин в двух картонках, строфантин в вате, а дальше бинты да хозяйственная мелочь. Физраствора нет. Глюкозы нет — обе склянки я сегодня же и вылил в этого мальчика.

Стоял я перед этими полками, покуда не начало резать глаза от копоти. Ехать в район? До ЦРБ сорок с лишним километров по темноте, коммутатор в правлении глухой после одиннадцати, а дед Гриша с кобылой обернётся к полудню, и то если не завязнет. Привезёт две склянки... А детей в Полежаевке ещё пятеро. На чём я их всех буду вытаскивать, на одной трубке по очереди?

Я навесил замок обратно и повернул ключ теми же двумя движениями, что и Клавдия Матвеевна.

В детской Шура уже сидела, спустив ноги на пол: проснулась она давно и всё слышала.

— Иглу вынули, — сказала она. Сказала утвердительно, как о деле, которое уже кончилось.

— Вынул. Больше её ставить некуда, вены у него сели.

— Стало быть, всё?

— Стало быть, будем поить.

Слово это упало нехорошо. Я услышал его со стороны. Мать трое суток поила сына из чашки, привезла его сюда за иглой, за наукой, за тем, чего дома нет. А доктор походил у полок и вышел с чашкой.

— Дак я поила, — сказала Шура ровно то, что и должна была сказать. — Три дня поила. Вытекает же.

— Простой водой — вытекает, тут вы правы. — Кружку с обколотым краем я снял с подоконника и поставил на табурет между нами. — Такой мы и не дадим. Дадим ту, какую его кишка пропустит в кровь. Мне нужны соль, сахар и кипячёная вода. И Нюра. Разбудите её, Валя, она в бельевой.

Нюра пришла через минуту, в накинутой на плечи кофте и уже с сердитым лицом, потому что будят её обычно к худому.

— Чего? — И сразу, не дослушав: — Помирает?

— Живой. Мне нужен ведёрный чайник кипятку и литровая банка. Банку выварите, чайник не снимайте с плиты до утра, кипяток мне будет нужен всю ночь.

— Кипяток-то на что?

— На лекарство.

Уходя, она задержалась в дверях и покривила рот, решив про себя, что доктор с устатку заговаривается, а спорить будут утром. До утра не дотерпели: возражения начались, едва Валя принесла из кухни соль в бумажном фунтике.

Я взял половину чайной ложки соли, без верха, и растёр щепоть между пальцами, потому что дома человек сыплет на глаз, а тут мерка должна быть одна на всех. Сахару — шесть ложек с горкой поменьше, соды на кончике ножа. Литр кипячёной и остуженной воды лил я медленно, размешивая черенком, покуда песчинки на дне не разошлись все до одной.