Будешь моей, новенькая! (СИ), стр. 13

Чем ближе я к цели, тем больше замедляются ноги, будто что-то невидимой силой тянет меня назад.

Выискиваю взглядом убежище для себя, чтобы спрятаться, и замечаю кусты. Они высокие, пышные, и растут в таком месте, откуда видно злосчастную беседку. Отлично! Мне подходит. Идеальный вариант.

Когда до цели остается меньше двух метров, я приседаю и передвигаюсь на карачках. Так безопаснее и менее заметно. Ветки цепляются за волосы, царапают щёки, но я почти не чувствую боли — только страх. Густой, липкий, мощный. Давно мне не было так страшно.

Добравшись до края зарослей, я осторожно раздвигаю ветки.

Костёр потрескивает. Четверо парней сидят на старых ящиках. Переговариваются, смеются. Противный у них смех, у меня от него мурашки по спине бегут. Ладно, не надо на этом концентрироваться, надо попробовать рассмотреть беседку. Может, я вообще ошиблась и зря все это затеяла.

Прищуриваюсь, затем даже беру телефон, навожу камеру и приближаю. Молю всех богов, чтобы меня не заметили. Пульс так долбит, что в висках вибрирует. Видно плохо, конечно, у меня все-таки не навороченный телефон, но… вот точно! Там на лавке лежит человек. Куртка знакомая. У меня перехватывает дыхание…

Это папа… Мой папа. И он там…

Я шумно выдыхаю — так громко, что на секунду, кажется, будто меня услышали. Но парни продолжают ржать над своей шуткой. Так что я поднимаюсь, оглядываюсь, и думаю, что есть вариант проскользнуть незамеченной. Если двигаться аккуратно вдоль забора, туда не попадает свет от костра, может смогу добраться невидимкой. А вот как обратно идти — вопрос. Особенно с пьяным отцом...

Ладно, была, не была, верно? Спасать-то надо как-то этого горе-человека.

Поднимаю голову к небу. Звезды там тусклые, только одна ярко сияет. И я невольно определяю ее как мамину звезду. Мы с ней так всегда делали, когда я была маленькой. Закрываю глаза. Мамочка, прошу тебя, побудь сегодня нашим ангелом-хранителем. Пожалуйста… Не оставляй меня.

И только после, я решительно делаю шаг. Еще и еще. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти. Вниз не смотрю, и это становится моей фатальной ошибкой. Я спотыкаюсь об огромную палку, чудом ухватившись за леску забора, и не навернувшись. Конечно, это создает шум, бесполезно не надеяться остаться незамеченной.

Парни перестают переговариваться, и резко поворачиваются в мою сторону.

— О, глянь-ка, — тянет один из них, самый здоровый, с короткой стрижкой и цепью на шее. — К нам гостья пожаловала.

По спине бежит неприятный холодок, и все мое безрассудство вмиг разлетается, словно пыль от ветра. Я бы, может, прямо сейчас сорвалась и убежала, но там мой отец. Лежит себе мирно в проклятой беседке, посапывает. И плевать ему, что эти парни могут кинуться на меня. Могут прямо при нем же и… господи, об этом даже думать не хочу. Моя обида к родителю и так приличная, но сегодня его поступок просто пробил дно. И столько мыслей по кругу: почему… почему он запустил себя? Почему доходит до такого? Почему я, вместо того, чтобы гулять с подругами, ходить на свидание и загадывать желание на падающую звезду, работаю, мою полы и хожу по дворам ночью в поисках отца? В каком месте я согрешила, что вселенная надо мной продолжает так неприятно подшучивать…

— Эй, малышка, ты чего как неродная? — спрашивает другой парень, высокий, худощавый. — Иди к нам. Посидим, потолкуем. — И следом он подмигивает мне. Однако я вижу больше. Например, как рука худощавого опускается ниже и оказывается на ширинке его брюк. Как скалятся его глаза, и дергается кадык, словно парень от жадности нервно сглатывает.

Божечки… В какое дерьмо я влипла?

— Простите, но мне нужно забрать того человека, — показываю я на отца.

Они оглядываются, по крайней мере, трое из них. Четвертый сидит спиной и его лица я не вижу.

— Ну… это же неинтересно будет. Он тебе очень нужен? — толстый поднимается, щелкает зажигалкой, подходя прямо ко мне. Я не боюсь, не должна, но, черт возьми, у меня от страха трясутся колени. Хулиган надвигается так внушительно, что я утешаю себя лишь тем, что Олег вызовет полицию. Мой друг не бросит меня в беде. Поэтому нужно быть смелее.

— Очень, — отвечаю, глядя прямо в глаза парню. Он подходит совсем близко, поднимает свою толстую руку и щелкает зажигалкой прямо у меня над щекой. Я сглатываю, ощутив неприятное жжение на коже. Господи, он же не собирается поднести огонь еще ближе? Совсем что ли отбитый?

— А что ты готова сделать за это? Как насчет…

— Отстань от нее, — прерывает знакомый голос. И, наконец, моему взору открывается лицо четвертого парня. Это же Осип… Как я его сразу не заметила и не узнала? Он лениво поднимается с коробки и жестом показывает, чтобы толстый от меня отошел.

— Но… — возмущается тот.

— Я же сказал, отвали, — рычит недовольно Осип. — Кира, можешь забрать отца.

Худощавый возмущенно толкает в плечо Осипа, и они переглядываются. Сердце у меня сжимается и так громко стучит, что кажется, вот-вот выскочит и убежит отсюда. Куда-то, где тепло и безопасно, и где нет этих ужасных пацанов.

Пока товарищи между собой спорят, я, не вникая толком в это, все-таки рискую и прохожу к беседке. Отец сладко посапывает, держа крепко в пальцах пустую бутылку. И на меня такая злость находит, просто не передать словами. Мне хочется схватить его и ударить так сильно, чтобы папа очнулся. Чтобы увидел меня — своего ребенка. И то, как его ребенку тяжело жить. С каждым чертовым днем.

Но в реальности я лишь сажусь на корточки и пытаюсь сдержать слезы. Плакать от обиды и кусать губы до крови нет времени и возможности. Мне нужно как-то растормошить отца, заставить подняться и свалить отсюда. Уже дома мы поговорим, я все выскажу, что накипело, а здесь не место разговорам.

Бью слегка папу по щекам, наклоняюсь к его уху и шепчу:

— Пап, проснись. Вставай. Пойдем уже!

А он упорно молчит, даже не шелохнется.

— Эй! Малая! — кричит толстый, меня заметили.

Я резко поднимаюсь и оборачиваюсь. Толстый уже шагает ко мне, широко расставляя ноги, будто медведь на задних лапах. За ним тянется худощавый, а третий, тот, что поменьше и с капюшоном, натянутым почти на глаза, просто стоит и смотрит, перекатывая что-то во рту — кажется, семечки или жвачку.

— Я же сказала, что заберу его и уйду. Почему вы просто не можете меня отпустить?

Толстый останавливается в двух шагах. Ухмыляется так, что видны жёлтые зубы.

— А мы вот не хотим, чтобы ты уходила, — тянет он, растягивая слова. — Ночь длинная, посидим, поболтаем… Ты же не против компании?

Я инстинктивно отодвигаюсь назад, прижимаясь спиной к деревянной стенке беседки. Отец всё так же лежит, даже не пошевелился от моего шёпота и лёгких шлепков. Дышит ровно, пьяно, с присвистом.

— Вот, — неожиданно Осип протягивает толстому тысячу, и тот мгновенно меняется в лице. — Сгоняй, купи своей сестре торт. Поздравь от меня с бёзднеком. А вы двое купите еще сушеного мяса, — и худому перепадает еще тысяча. Теперь парни делаются сговорчивее, благодарят Осипа и даже уходят. Вот так запросто, словно не они собирались всю ночь сидеть здесь у костра и пугать меня.

Я перевожу взгляд на Осипа, стараюсь не дрожать, но выходит худо.

— С-спасибо, — шепчу онемевшими губами.

— Есть кому помочь, старика дотащить? — спрашивает он, будто бы и не равнодушным тоном.

— Да, там… Олег меня ждет. Мы… — лепечу что-то несвязное, все еще волнуясь. Этот парень меня запугивал сегодня днем и вот теперь — помогает? Реально? Остановите планету, я сойду.

— Фиговый у тебя друг, Кира, — усмехается Осип.

— Хороший он друг! — возмущаюсь я.

— Отправить девчонку одну к не пойми кому, прямо по-мужски. Сам небось штаны намочил подойти, спросить.

Я молчу, не хочу с ним спорить вообще. Надо отца поднять и уходить, пока возможность дают. А в остальном пусть что хочет, то и думает. Достаю телефон, пишу Олегу, чтобы скорее подошел, и убираю обратно. Затем снова пытаюсь растормошить отца. Водой бы его полить, может, быстрее бы проснулся.