Будешь моей, новенькая! (СИ), стр. 14

— А вот парень у тебя мужик, — заявляет Осип, когда я только-только смогла заставить папу постанывать.

— Чего? — опешив, шепчу я.

— Долг твой закрыл, на “чай” оставил. А ты что думаешь, я парням со своего кармана накинул? — Осип смеется негромко, но и от этого звука у меня внутри все переворачивается. — Что я, на дебила похож? Просто девка ты нормальная, да и подкинул сверху он хорошо. Я не обиднею, тем более, вдруг твой старик еще раз ко мне за бабками сунется. Такие проценты меня очень даже устраивают.

Я стою, замерев, а слова Осипа медленно, как яд, просачиваются в сознание. Какой парень?.. О чем он вообще? У меня нет никакого парня, кто бы спокойно сорил деньгами.

— А как… как он выглядел?

— Ты что своего парня не знаешь? — выгибает он бровь.

— Нет, я в плане… просто вдруг ты ошибся, — придумываю на ходу отговорку.

— У него форма как у тебя была, и имя твое он мне назвал. Так что нет, милая, я не ошибся.

Глава 11

— Спасибо, Олег, — благодарю я друга, когда мы кое-как доводим отца сперва до квартиры, а там и до дивана. Он настолько много выпил, что нам практически пришлось его тащить на себе. Благо он худой и не тяжелый. Без Олега я бы и не справилась. Внутри у меня все сгорает от чувства несправедливости, обиды и злости.

Будь хоть одна бутылка под рукой, клянусь, я бы разбила ее или выбросила в окно. Со всей дури! Как замахнулась бы! Я бы долго била всю эту гадость, которую производят, чтобы рушить жизни людей. Я бы кричала на папу, но он меня банально не услышит. Поэтому приходится выдохнуть, по крайней мере, очень постараться.

— Ничего, — кивает понимающе Олег. Я провожаю его до дверей, чувствуя себя жутко неловко. За то, что ему приходится видеть моего родителя в таком состоянии, и за то, что наша квартира далека от нормального жилища. Старые потертые обои, мебель, которую давно пора выкинуть, у нас даже рамы на окнах времен СССР — деревянные. Чтобы не мёрзнуть зимой, порой я заклеиваю щели газетами: скручиваю их в жгуты, замачиваю в мыльном растворе и плотно забиваю в зазоры. Простой способ, но хоть как‑то спасает от сквозняков.

— Кир, я так и не понял, — мнется друг, топчась на пороге. — Почему Осип так легко… ну отпустил нас?

Я отвожу взгляд. Не хочу вдаваться в подробности, ведь я и сама толком не поняла. Хотя нет, я все прекрасно осознаю. Это Рома постарался, больше некому. Скорее всего, он заметил меня, подошел к Осипу и тот все ему выложил. А Безруков… Щедрая душа, захотел так покрасоваться. Решить чужую проблема с барского плеча родительского кошелька. Кинул деньги местному хулигану, чтобы спасти жизнь глупой, беспризорной овечке.

С одной стороны, красивый, конечно, поступок. Другая бы растаяла и спасибо сказала. Но я не другая. И прекрасно знаю, что никто ничего не делает просто так. И за эту подачку, он с меня еще спросит. Поэтому нет, мне такое сто лет не упало. Я верну ему до копейки. Узнаю, сколько он там выдал, и верну. Мне чужого не надо.

— Кира, — напоминает о себе Олег, вытаскивая меня из потока бурных мыслей.

— Кто его знает, — жму плечами. — Главное, что все закончилось хорошо.

— Это точно. Твой старик, конечно, дает…

— Угу, — киваю я. — Ты иди, а то поздно уже.

— Да, точно. Давай, — Олег наклоняется и оставляет на моей щеке короткий дружеский поцелуй. Так у нас с ним заведено с девятого класса. Сперва я не поняла этот жест, и вылупилась на Бодрова, смутившись. Он тут же завел руки за спину и сказал, что все друзья в школе так себя ведут. Это всего лишь чмок. Чем мы хуже других? Наверное, ничем. С тех пор, мы стали так прощаться, и иногда здороваться.

— Напиши, как дойдешь.

Он кивает, и уходит, захлопнув за собой дверь. Я устало вздыхаю, и только сейчас понимаю, что ноги гудят, да и голова, и есть охота. Залезаю в холодильник, а там у нас по традиции — мышь повесилась. Отец продукты не покупает, у него другая статья расходов, понимаешь ли, а у меня не было времени. Можно было бы картошку пожарить, но я так устала, что сил даже на это не осталось. Поэтому решаю просто не думать о еде. Наливаю себе чай, и ухожу в спальню с кружкой. А там занимаюсь допоздна, пока глаза не слипаются. Не делать домашку — не в моем стиле. Но и спать на столе я тоже не могу.

Отложив все, плюхаюсь в кровать. Накрываюсь с головой одеялом, и какое-то время просто лежу в темноте. Прислушиваюсь. Стены у нас тонкие, порой кажется, что они сделаны из картона. Мне отчетливо слышно, как в соседней комнате отец дышит тяжело, с хрипом. Иногда всхрапывает, переворачивается. Вообще-то это уже стало традицией: прислушиваться к звукам. Мне все кажется, что вот сегодня отец будет спать крепко. И утром в нос не ударит противная вонь. Глупо о таком мечтать, наверное, однако я упорно продолжаю думать о хорошем. Ведь если не думать, можно свихнуться.

Закрываю глаза. И почему-то вспоминаю маму. Как она заплетала мне косы в школу и приговаривала: «Ты у меня такая молодец, ты сегодня со всем справишься». Губы подрагивают, и я снова сглатываю ком в горле, который по счету уже и не сосчитать. Я совсем не молодец. И каждый раз, накрываясь одеялом, чувствую себя той маленькой Кирой. Которой жутко не хватает маминых слов, и этих проклятых косичек. Я чувствую себя такой беспомощной и очень одинокой.

* * *

Утро наступает внезапно, под трель назойливого будильника. Поднимаюсь с неохотой, иду в душ, привожу себя в порядок и надеваю форму. Вчера я ее аккуратно повесила на стул, чтобы не помялась и не запачкалась. Когда взгляд фокусируется на пиджаке, сразу почему-то мысли возвращаются к вещице Безрукова.

Вообще-то я вчера ему отдала пиджак. Ну не прямо так, как полагается: из рук в руки. Просто на одной из перемен, подошла к его парте, когда он с кем-то из пацанов стоял у окна в коридоре, положила аккуратно сложенную вещь прямо на столешницу и вложила внутрь маленькую записку, написанную на обрывке страницы из тетради:

«Спасибо, но больше так не делай».

Ни подписи, ни объяснений. Короткая фраза. Затем развернулась и ушла, не оглядываясь. Чувствовала, как спина горит от чужих взглядов, всем ведь жутко любопытно, в каких мы отношениях. Но сегодня одной запиской не обойтись. Я планирую подойти к нему и поговорить. Обозначить четко границы дозволенного. Потому что он их нагло нарушает.

Собрав всю волю и решимость в кулак, выхожу из комнаты и заглядываю к отцу. Он там кряхтит, просыпается. Ему так-то на работу к восьми.

— Пап, вставай, — командую. Отец не отвечает, и я стягиваю с него накидку, а затем и окна распахиваю. Так-то лучше! Хоть воздух свежий пошел, а то от этого запаха задохнуться можно.

Отец морщится, пытается натянуть одеяло обратно, но я не даю.

— Вставай, — повышаю голос до крика. Истеричного. Нервного. — Тебе на работу через сорок минут. Или решил уже и на нее забить?

Он открывает глаза: мутные, воспалённые, с красными прожилками. Смотрит на меня снизу вверх, как будто я не его дочь, а какой-то неприятный червяк.

— Кира… ну дай поспать ещё пять минут…

— Пять минут? — рычу я. — Не выспался? В беседке начал, дома продолжил. Мало поспал? А я знаешь, сколько спала? Часа четыре от силы.

— Хватит мне мозги делать, — бурчит недовольно.

— Я еще не начинала! И вообще, где две тысячи?

— Ты с утра меня в могилу решила отправить? — зевает он, потирая виски.

— Я тебе говорила, что Осип приходил за долгом. Где чертовы две тысячи? Ты их взял, значит, обязан вернуть!

Отец, наконец, садится, опираясь локтем о спинку дивана. Движения медленные, будто каждый его сустав протестует.

— Две тысячи… — повторяет он тихо, словно пробует слова на вкус. — Да найду я их. Сегодня же. Михалыч обещал подкинуть…

— Михалыч? — перебиваю я резко. — Это как вы однажды у кого-то перехватили, а потом ходили с фингалами, и после пропала твоя зимняя куртка?

Отец отводит взгляд. Уверена, ему не нравится слушать мои нотации. Может, ему даже проще получить по лицу и вытащить из квартиры последнее ценное. Лишь бы была возможность уцепиться за нить свободы. Так он называет причину своих “загулов”.