Ты заслуживаешь знать (ЛП), стр. 1

Ты заслуживаешь знать

РАСШИФРОВКА ПЕРЕДАЧИ «DATELINE» НА NBC

ИНТЕРВЬЮЕР : Ваша книга произвела настоящий фурор. Международный бестселлер. Тема нескольких подкастов. Прямо сейчас ее экранизируют, в разработке находится документальный фильм обо всей этой истории… но чем именно является «Ты заслуживаешь знать»? Художественным романом? Мемуарами?

ГОСТЬ : Я называю это автофикшном, личным осмыслением, основанным на реальных событиях.

ИНТЕРВЬЮЕР : Факт остается фактом: вы наблюдали из первого ряда за чудовищным преступлением, точнее сказать, чередой преступлений, потрясшей ваш тихий пригородный район до самого основания. Но то, что вы написали, — это ведь не журналистское расследование, верно?

ГОСТЬ : Ни в коем случае. Автофикшн — это когда автор рассказывает о собственной жизни в беллетризованной форме, но меняет существенные детали и действующих лиц, придумывает побочные сюжетные линии и воображает ситуации с реальными людьми ради поиска себя. Конечно, я не была свидетельницей каждой сцены в книге, и сколько бы материалов я ни изучила, даже находясь там лично, я все равно не способна доподлинно знать, о чем думали другие. Так что нет, это не журналистика и технически не мемуары, но очевидно, что одна из точек зрения списана с меня, и я считаю, что это придает книге подлинность.

ИНТЕРВЬЮЕР : Вы не переживаете, что читатели могут принять книгу за абсолютно точный отчет о произошедшем?

ГОСТЬ : Многое из случившегося можно найти в судебных протоколах, например, сами убийства. Некоторые читатели наверняка решат, что правдиво каждое единое слово. Но я предупреждаю читателей прямо в самом начале. Кое-где я изменила детали и позволила себе художественное допущение. И все же суть истории подлинна. Материалы суда это подтвердят.

ИНТЕРВЬЮЕР : Как вы отвечаете на критику о том, что выставили себя героиней этой истории, хотя были кем угодно, но только не ею?

ГОСТЬ : «Ты заслуживаешь знать» — это моя версия. И я отнюдь не делаю себе поблажек. Если вы читали книгу, то понимаете, о чем я. Но каждый имеет право на собственную версию правды. В этом и заключается прелесть современного мира. У каждого своя правда. Какое право кто-либо имеет отрицать мою?

ИНТЕРВЬЮЕР : Вы не боитесь судебных исков за клевету?

ГОСТЬ : Нет, эту книгу проверило множество юристов. Как вы знаете, планка для доказательства клеветы, когда речь идет о публичной фигуре или о покойнике, невероятно высока.

ИНТЕРВЬЮЕР : Но если отбросить юридическую сторону вопроса, что вы скажете друзьям и даже членам семьи, которые считают, что вы нажились на чужой боли и извлекли выгоду из трагедии, написав о них книгу?

ГОСТЬ : Я перефразирую одну из моих любимых писательниц, Энн Ламотт. Она сказала: «Если вы хотели, чтобы я написала о вас хорошо, вам следовало лучше себя вести».

Глава 1

НАСТОЯЩЕЕ

Ее не покидает навязчивое ощущение, что друзья говорят о ней.

Антон и Лиза, сидящие на террасе, то и дело поглядывают на нее через кухонное окно, возле которого Эйми стоит у столешницы и заправляет салат. Они сидят за большим столом слишком близко друг к другу, пожалуй, слишком близко для людей, состоящих в браке с другими. О чем они там шепчутся?

О ней.

Эйми в этом уверена. Скорее всего, обсуждают ту дурацкую перепалку, что произошла у нее с Лизой чуть раньше, и вспоминают, как она ушла, хлопнув дверью. Ну, не то чтобы хлопнув, но встала Эйми настолько резко, что ножки ее стула проскрежетали по каменным плитам с оглушительным визгом, пока она бросала на ходу: «Я принесу салат».

С того места на кухне, где она стоит, ей отлично видны они оба за столом. А через большие раздвижные стеклянные двери справа просматривается весь задний двор. На дальнем краю бегают все шестеро детей, прыгая на батуте, гоняясь за собакой. Из-за угла дома вьется струйка дыма: там ее муж Скотт и муж Лизы Маркус, судя по всему, колдуют над грилем, настоящим чудовищным монстром, которого она подарила Скотту на День отца пару месяцев назад.

Лиза и Маркус.

Гвен и Антон.

И Эйми со Скоттом.

Все три семьи живут в одном тупике Нассау-Корт в Восточной Бетесде, прямо под боком у Вашингтона, округ Колумбия. Пятеро младших детей примерно одного возраста и ходят в одну школу: обе пары близнецов учатся в первом классе, Ноа ходит в четвертый, а сын Лизы и Маркуса, Кай, только что перешел в среднюю. За последний год эти три семьи провели вместе столько времени, что Эйми способна считывать язык тела Антона и Лизы даже с расстояния в десять метров.

Рядом возникает Гвен с миской картофельного салата.

— Подруга, по-моему, салат уже готов, — говорит она. — Ты взбиваешь его так, будто это яичные белки.

Эйми смотрит на металлические ложки для салата в своих руках. Бросает их в миску и вздыхает.

— На что ты так уставилась? — спрашивает Гвен.

— Смотрела на Антона и Лизу. Мне кажется, они говорят обо мне.

— Хм. Зная Антона, он наверняка велит ей остыть и не быть такой осуждающей стервой.

— Или, может, он с ней согласен, — произносит Эйми. — В том, что мать из меня так себе.

Гвен шумно втягивает воздух.

— Нет. Ты потрясающая мать. А она вела себя как…

— Не надо. — Эйми поворачивается и улыбается Гвен. Дружба втроем — штука сложная. Сначала она подружилась с Лизой. Несколько лет они оставались единственными семьями с детьми во всем тупике. Когда год назад по соседству поселились Гвен и Антон, женщины образовали трио. Эйми нравится, что на ее улице живут две близкие подруги, на которых можно положиться. Преданность для нее — превыше всего. Но порой она чувствует скрытое соперничество между двумя своими приятельницами.

— Я ценю, что ты встаешь на мою защиту, но со мной все в порядке, — говорит Эйми. Ей не хочется поощрять Гвен говорить гадости о Лизе. Она любит Гвен, считает ее одной из самых близких подруг, но та бывает резковата на язык.

И все же Эйми до сих пор задета давешним ханжеским возмущением Лизы. Тон у той был откровенно ядовитый:«Ты разрешаешь своей дочери что?!»

Гвен фыркает и распахивает раздвижную дверь на задний двор, и Эйми идет следом за ней, сжимая большую деревянную миску с салатом так, словно та способна защитить ее от летящих стрел.

Это их ритуал по пятничным вечерам. Все три семьи заваливаются на чей-нибудь задний двор, где либо жарят барбекю, либо заказывают еду навынос. Когда холодает, они разводят костер и жарят маршмеллоу. Иногда выпивают лишнего. Иногда срываются на слова, которых говорить не стоило. Но по большей части они просто отлично проводят время.

— Холодает, но я так рада, что мы все еще можем есть на улице. — Эйми ставит салат и садится напротив Антона. В воздухе чувствуется едва уловимая свежесть, дыхание грядущей осени.

Эти безоблачные сентябрьские дни были ее любимым временем для работы. Осенью ее ландшафтному бизнесу не приходится сталкиваться с безумной паникой домовладельцев, требующих мгновенных весенних цветов и теряющих терпение от того, с какой скоростью растет большинство растений. Осенью к ней приходят совсем другие клиенты. Те, кто заинтересован в перепланировке участков, предпочтительно с использованием местных видов растений — ее конька. Ей бы хотелось полностью перейти исключительно на проекты с аборигенной флорой, но рынок к этому пока не готов. Люди до безумия любят свои самшиты и индийскую сирень.

— Это еще что? — Гвен садится рядом с Антоном, берет его бокал, где в золотисто-коричневой жидкости плавает один крупный квадратный кубик льда, и делает глоток.

— «Блэнтонс».

— Антон. Серьезно? Притащил свой собственный? — Говоря это, она ухмыляется Эйми; тон балансирует где-то между поддразниванием и откровенной насмешкой. Подкалывать мужа для Гвен в порядке вещей, и от этого очевидного скрытого напряжения Эйми порой становится не по себе. Сама она никогда бы не позволила себе такого со Скоттом, как и он с ней. Они дали друг другу слово никогда не становиться парой, выясняющей отношения на людях. Со стороны Гвен и Антон кажутся идеальными. Антон — успешный писатель и университетский преподаватель, их чудесные мальчики-близнецы и утонченная Гвен, которая на полставки работает в пиар-агентстве в Джорджтауне, а излишки творческой энергии вкладывает в сложнейший праздничный декор, дизайн интерьеров и собственную безупречную внешность.