Следователь по особо важным… телам 2 (СИ), стр. 34

— Ага, — кивнул я, выпуская дым. — Думаю, они там долго не провозятся. Кладовка маленькая. Если что-то есть, они сразу поймут.

Кира кивнула, прислонившись к перилам, и уткнулась в экран. Палец лениво скользил по нему — что-то листала, но, судя по отсутствующему взгляду, мыслями она была не в телефоне.

Я курил и думал.

Почему люди постоянно ищут себе проблемы? Ведь можно же просто жить спокойно. Нет. Кому-то обязательно нужно переступить черту. И вот теперь мы стоим на заброшенной даче, где, возможно, держали женщину против её воли.

Если Айна замешана в исчезновении Ники, то какой у них двоих может быть мотив? Можно, конечно, предположить, что сестра не в курсе. Но поведение у неё было странное. Слишком уж нервничала. И этот её взгляд, когда Евгений заговорил про дачу…

Она явно знала больше, чем показывала. Впрочем, чему удивляться?

За годы службы я уже почти перестал удивляться. Но разбираться всё равно надо. Если мотив пока не ясен, это не значит, что его нет. Просто мы его ещё не видим. А если они оба причастны, то нужно собирать доказательства. Медленно. Тщательно. Чтобы ни одна деталь не развалилась в суде.

А если выяснится, что кольцо принадлежит Нике и кровь на стене — её, значит, она была здесь. На этой самой даче. Тогда возникает вопрос: на чём её сюда привезли? На каршеринге? Вещь, конечно, удобная — машина не твоя, формально ни к чему не привязана.

Но в салоне камеры, да и GPS фиксирует каждый километр. Если брать такую для дела, остаётся только надеяться, что полиция не додумается проверить историю аренды. Хм-м… надо будет пробить, брали ли они машину в тот день. Но если не брали, то остаётся рабочая. Хотя он говорил, что она сломалась. Но, может, дело в другом? Такси на такое дело он бы не вызвал, если у них, конечно же, нет в семье другой машины.

Я сделал ещё одну затяжку и перевёл взгляд на дом, где уже вовсю кипела работа.

Внутри мелькали лучи фонариков, пробиваясь сквозь пыль, доносились приглушённые голоса и сухие, короткие щелчки затворов — криминалисты фиксировали каждую деталь.

— Слышь, Лапин, — я обернулся на голос Киры. Та оторвалась от телефона и смотрела на меня поверх экрана. — Гришин написал, что Синицын поехал следить за Евгением.

— Отлично, — ответил я, стряхивая пепел. — Попроси его ещё пробить, брал ли Убойнов каршеринг в день исчезновения Ники. И ещё узнай, в какой компании он работает.

— Окей, — кивнула Кира и снова уткнулась в телефон, быстро застучала пальцами по экрану.

Я выпустил дым в сторону и уже собрался пройтись по участку — может, нашёл бы ещё что-нибудь интересное, — как из дома донёсся голос Сахарова. Он что-то коротко сказал Эвелине — слов я не разобрал, — и через мгновение она появилась на крыльце. В руках она держала прозрачный пакетик для вещдоков, и сквозь плотный целлофан на ладони поблёскивало то самое кольцо.

— Вот, смотрите, — она чуть встряхнула его, привлекая моё внимание, и добавила: — … женское. Похоже на обручальное.

Я взял пакетик и поднёс к лицу, разглядывая содержимое сквозь целлофан.

Кольцо — тонкое, аккуратное — лежало на ладони как застывшая капля света. В оправе прятался небольшой камень: фианит или самый скромный бриллиант, без бьющей в глаза дороговизны. Но больше всего привлекла гравировка — я заметил её, когда чуть повернул пакет.

Тонкие линии на внутренней стороне, почти стёртые временем. Без лупы не прочитать. И главное — оно здесь было лишним. На этой даче, где даже воздух пахнет запустением, такая вещь казалась случайной, неуместной, словно оставленной кем-то нарочно.

Я обернулся к Кире, которая всё ещё стояла у крыльца с телефоном в руке.

— Кира, иди сюда, — позвал я, помахав пакетом. — Глянь.

Она подошла ближе, наклонилась, вглядываясь в целлофан, и на её лице отразилось удивление.

— И что же такая вещичка делает на даче в кладовке? — протянула она, не скрывая недоумения. — Интересно, Ника носила именно его? Надо у её родителей спросить. Может, узнают.

— Угу, — кивнул я, всё ещё разглядывая его. — Но прежде чем спрашивать, пусть эксперты проверят. Если найдут пот или частицы кожи, поймём, кто его носил.

Я вернул пакетик Эвелине, и в тот же миг из дома раздался голос Сахарова.

— Илья Николаевич! — он вышел из кладовки, на ходу стягивая резиновые перчатки. В его голосе слышалась та особая сдержанная собранность, которая появляется у профессионалов, когда они находят что-то действительно важное. — Экспресс-тест со стены — человеческая кровь. И, похоже, свежая. — он остановился рядом и, понизив голос, добавил: — И это ещё не всё. Нашел осколки ногтей. Прямо там, у стены, в пыли. Мелкие, но их видно. Такое ощущение, что человек, который находился в кладовке, в какой-то момент просто обезумел и начал царапать стену. До крови. И до сломанных ногтей. — он замолчал на секунду, потом добавил уже спокойнее: — И, само собой, отпечатки повсюду. Много. И сразу могу сказать, что все разные.

— Вот и всё, — произнёс я, затянулся в последний раз и щелчком отправил окурок в траву. — Похоже, моя версия начинает подтверждаться. Ника была здесь. И её отсюда либо увезли, либо она сбежала сама.

— Едем за Евгением? — Кира посмотрела на меня серьёзно.

— Пока нет, — я покачал головой. — Пусть Синицын пока последит за ними. А мне нужны данные с его работы. Хочу съездить туда и посмотреть на эту машину, на которой он работает.

— Думаешь, он мог использовать свою рабочую машину?

— Всё может быть, — я кивнул на дорогу. — А ты пока побудь здесь, пока Сахаров не закончит. Как только появится что-то еще — сразу звони.

Кира показательно вздохнула, но спорить не стала.

— Ладно. Только давай недолго. А то я тебя знаю — уедешь и пропадёшь.

— Не пропаду, — усмехнулся я, поправив футболку. — А ты давай поторопи Гришина. Пусть скинет адрес работодателя.

Кира кивнула, развернулась и на ходу приложила телефон к уху.

Я проводил её взглядом, выдохнул и уже начал прокручивать в голове, как лучше поступить с Евгением, как вдруг заметил, что Эвелина, стоя у своего чемоданчика, наклонилась, что-то в нём перекладывая, и у неё в этот момент прямо из рук выскользнула лупа и с глухим стуком шлепнулась сначала на одну ступеньку, потом на другую.

— Сейчас подниму, — сказал я, шагнув к крыльцу.

— Да не надо, я сама…

— Да ладно, мне не сложно.

Я присел и поднял лупу — маленькую, чёрную, в металлической оправе. И уже собираясь выпрямиться, вдруг заметил, что с этого ракурса, в котором я оказался, открывается очень интересный вид.

Взгляд сам собой скользнул ниже, туда, где юбка Эвелины, чуть задравшись, открывала гладкие бёдра и тонкую полоску светлого белья. Ткань соблазнительно натянулась, обрисовывая всё до мельчайших подробностей. Под тонкой полоской угадывались очертания её половых губ — нежные, припухшие. Кожа блестела от испарины, и в этом солнечном свете всё выглядело до дрожи откровенно.

Я замер, а в голове забегали мысли: «Чёрт. Не пялься. Только не пялься». Но тело, как всегда, слушалось меня плохо. Я смотрел всего пару секунд, не больше, а потом она выпрямилась, и я резко отвёл взгляд в сторону, к яблоням, будто меня вдруг заинтересовало, как ветер колышет листву.

— Ну что там? Нашли? — спросила она, поворачиваясь ко мне.

— Да, — я выпрямился и протянул ей лупу, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вот она, держите.

— Спасибо, — сказала Эвелина негромко, чуть смущённым голосом, и взяла лупу.

Наши пальцы на миг соприкоснулись — коротко, почти невесомо, и я отступил на шаг, сунул руки в карманы и мысленно выругался.