Следователь по особо важным… телам 2 (СИ), стр. 18
Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту… Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту…
Я всё ещё не открывал глаз. Воспоминания ворочались где-то на задворках сознания — тяжёлые, мутные, как камни в тёмной воде. Они пока не всплыли, но уже давили на черепную коробку своей неизбежностью.
Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту… Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту…
— Блии-и-ин… Чей там телефон звонит? Выключите уже, пли-и-из… — раздался откуда-то сбоку хриплый, сонный женский голос.
Я замер.
Женский голос? Прямо рядом со мной? — удивился я, и в следующую же секунду воспоминания нахлынули разом — не постепенно, не слоями, а как ледяная волна, сметающая остатки сна и похмелья.
Карты. Виски. Обнажённые тела на этом самом диване. Оля, стягивающая шортики. Сафира, опускающаяся на моё лицо. Я, входящий в Олю сзади, пока Сафира снизу… И в заключении обе девушки на коленях.
— Ох, бля. — вырвалось из меня под аккомпанемент этой дурацкой мелодии.
Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту… Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту…
Кажется, это мой телефон…
Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту… Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту…
Точно мой. Где-то здесь, на диване — зажат между бедром и подушкой или чьей-то пяткой, чёрт его знает.
Я попытался открыть глаза.
Веки налились свинцом. Свет — слишком яркий, слишком белый, льющийся сквозь незашторенное окно, — резанул по глазам, и я тут же зажмурился. Потом всё-таки разлепил веки, проморгался и упёрся взглядом в серую обивку дивана.
Чужого дивана. Не моего.
Я лежал на боку, уткнувшись лицом в мягкую спинку. Попробовал пошевелиться и почувствовал, что одеяла на мне не было. Вообще ничего не было. Я лежал абсолютно голым.
— Блять… — зажмурившись, тихо, почти беззвучно выругался я.
Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту…
Телефон снова запел — уже в который раз, и я повернул голову — слишком резко, отчего мои виски прострелило резкой болью.
— Чёрт… — выругался я и увидел его: телефон лежал тут же, на диване, зажатый между подушкой и чьей-то скомканной майкой. Экран светился. Сквозь муть похмелья я разглядел одно-единственное слово: «Кира».
Рука сработала на автомате — смахнула по экрану, и я прижал его к уху прежде, чем успел подумать, стоит ли вообще сейчас отвечать.
— Да, — прохрипел я.
Голос был чужим — низким, сиплым, как у человека, который всю ночь пил, курил и орал песни. Хотя я не курил и не орал. Только пил. И… много работал языком.
— Ёб твою мать, Лапин! — голос Киры в трубке резанул по больной голове так, что я на секунду отстранил телефон от уха. В нём звенело всё сразу: нетерпение, раздражение и та особая, хорошо знакомая мне нотка, которая появлялась у неё, когда она уже битый час не могла до кого-то дозвониться. — Я тебе звоню-звоню, а ты трубку не берёшь! Ты где там? Ты вообще живой?
Я поморщился, потёр переносицу свободной рукой и скосил глаза вниз — на себя, голого, помятого, с отпечатком диванной подушки на животе.
— Живой, — прохрипел я. — А ты как? Чего злая такая с самого утра? Месячные не проходят? Всё мучаешься?
Слова вылетели раньше, чем мозг успел их отфильтровать. И только стоило им прозвучать, как я замер с открытым ртом, медленно осознавая, какую чушь только что сморозил.
В трубке повисла тишина. Густая, звенящая, как натянутая струна перед тем, как лопнуть.
— Чего-о-о⁈ — голос Киры взвился на пол-октавы вверх. — Лапин, ты что, пьяный⁈ Какие, к чёрту, месячные⁈ Ты там ничего не попутал? Ты, нахрен, вообще где⁈
Я открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент мой взгляд упал на диван. Вернее, на то, что на нём лежало.
Оля и Сафира спали, укрывшись одним бежевым пледом на двоих, но назвать это «укрывшись» можно было с большой натяжкой. Плед сбился, сполз и теперь кое-как прикрывал только Сафиру — да и то лишь потому, что она лежала на боку.
Оля же, в свою очередь, раскинулась на спине, разбросав руки, и плед едва прикрывал её животик. Её грудь — красивая, упругая, с тёмными сосками — была полностью обнажена и мерно вздымалась во сне. А ниже, где сходились бёдра, виднелась гладко выбритая кисонька — ни трусиков, ни ткани, только она сама: открытая, беззащитная и, кажется, совершенно этим не смущённая.
Лежали девушки так, будто заснули прямо там, где их настигло изнеможение. И в этом хаосе ступня Сафиры — с аккуратным педикюром — упиралась Оле прямо в щёку. Но та даже не шевелилась.
Хо-хо… да уж… Ну и ночка у меня выдалась, — пронеслось в голове довольным эхом, воспоминания услужливо появлялись одно за другим, и так по кругу. — А ведь вчера… я просто хотел выспаться. В тишине. В покое. А по итогу получил страстный секс с двумя красотками. Интересно вышло… Я бы даже сказал, незабываемо.
Я усмехнулся собственным мыслям и тут же вспомнил, что в трубке — Кира. Которая всё ещё ждала ответа. И, судя по её тону, она с каждой секундой всё сильнее убеждалась, что я тут не в порядке.
— Ээ… нет! — бросил я в трубку, стараясь, чтобы голос звучал как можно более трезво. — Не пьян. Я дома. А что? Что-то случилось?
Кира тяжело вздохнула — тем самым вздохом, который обычно предшествовал чему-то очень плохому, — и ответила с ледяным спокойствием:
— Где дома, Лапин? Я тебе уже полчаса в дверь звоню и стучусь. Ты чего не открываешь?
Меня будто окатили ведром ледяной воды. Прямо с головой. Сердце бухнуло где-то в горле и тут же провалилось обратно в грудную клетку, разнося по телу волну паники. Я резко вскочил с дивана, едва не навернувшись на чьей-то скомканной одежде, и замер посреди комнаты — голый, с телефоном в руке, с выпученными глазами.
Звонит в дверь⁈ Она там чтоли⁈ Стоит у моей квартиры и ждёт, пока я открою⁈ Зачем⁈
Я на секунду прикрыл глаза, пытаясь собрать мысли в кучу, но мысли лишь безнаказанно разбегались.
— Стучишься в дверь? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но вышло так себе. — Ко мне?
— Да-а-а! — протянула Кира, и в этом «да-а-а» звенело всё: раздражение, непонимание и готовность взорваться в любую секунду. — Ты что, типа не слышишь? Или не дома? Открывай давай!
Я заметался по комнате. Голова гудела, паника нарастала снежным комом. «Капец. Зачем она пришла-то? Охренеть… И как теперь выйти из этой квартиры, если её дверь — соседняя с моей⁈ Я же сказал, что я дома! Дома! А сам стою тут голый в чужой гостиной в двух метрах от двух спящих девиц!»
Так, стоп. Вещи. Где мои вещи?
Лихорадочно оглядел комнату. Трусы валялись прямо у дивана — видимо, там, где их вчера с меня стянули. Брюки — чуть дальше, у журнального столика. Рубашка — перекинута через спинку дивана. Один носок — на подлокотнике. Второй исчез бесследно, будто его поглотила чёрная дыра.
— Я… э-э-э… — судорожно соображал, что сказать. — А зачем ты ко мне пришла? — спросил, пытаясь перехватить инициативу. — Соскучилась, что ли?
В трубке повисла пауза. Короткая, но убийственная.
В это же время я подхватил трусы, натянул их, затем схватил брюки и запрыгал на одной ноге, пытаясь одеться и одновременно прижимая телефон плечом к уху.
— Лапин! — голос Киры рубанул как ножом. — Ты вообще в своём уме⁈ Соберись уже! Время десять часов утра! Я тебе звоню, а ты трубку не берёшь! В дверь стучу — ты не открываешь! Что с тобой? Ты дома вообще? Или где?
Я уже натягивал рубашку, путаясь в рукавах и чудом не выронив телефон.
В голове — каша. В висках — набат. Но где-то на самом дне паники вдруг всплыл спасительный островок идиотизма — тот самый, что не раз выручал меня в безвыходных ситуациях.
Я криво усмехнулся, застёгивая пуговицы не глядя, и буркнул в трубку с той самой шутливой интонацией, за которую Кира обычно грозилась меня убить:
— Ну как тебе сказать… Я в своём доме, но вот квартира-а-а…
— Э-э-эй! — перебила она резко. — Очнись, Лапин! Я тут стою и стучу как дура уже…! — И тут она осеклась. В трубке повисла короткая пауза, а потом Кира произнесла уже другим тоном — подозрительным, медленным: — Кстати… а почему я не слышу стука? Я вообще к тебе пришла? Напомни-ка, какая у тебя квартира?