Последний выключает свет, стр. 54

— Нет, — Лена растерялась. — Сосед.

— Сосе-е-ед, — женщина протяжно выдохнула. — Тогда ты здесь, милочка, зря время тратишь. Передачу берут только у родственников.

— Как у только родственников? — парень оторопело переспросил. — Я же читал, что всем можно.

— Так у него нет никого, — Лена чувствовала, что готова расплакаться. — Разве так можно?

— Он там должен заявление написать, — мужчина рядом подал идею. — Правда, не уверен, что эта схема работает, но вроде так можно.

— Но он не знает, что нужно написать, — Лена бросала вопросы, словно в никуда. Казалось, что никто ничего не знал, передавая лишь слухи и предположения.

— Письмо написать. Письма точно доходят, — парень радостно потряс пальцем. — Точно. Срочно пишу письмо. — Он тоже вслушивался в разговор и выглядел очень расстроенным. — Черт. Я так старался. Думал, она оценит мои пирожные. Я кулинар. — Он добавил уже виновато.

— Можешь есть свои пирожные. Их не берут в передаче, — женщина хохотнула. — Лучше конфет купи, но обертки снять надо.

— Пока письмо дойдет, их выпустят, — пессимистичный мужчина покачал головой. — Все бесполезно.

— Пойдем, — Гурвиц дернул Лену за рукав. — Все понятно.

Накрапывал мелкий противный дождь. Холодный ветер заставлял вжимать голову в плечи, поднимать воротник и ругать эту пору, которая окончательно добивала и без того загрустившую Лену. Впрочем, Гурвиц был не веселее, хоть и старался держаться бодро:

— Так, нужно успокоиться. Во-первых, еще даже суда не было. Может, его отпустят завтра, и все само по себе решится.

— Михаил Моисеевич, вы в это верите? Я уже молю, чтобы пятнадцатью сутками отделаться. Гадость скажу, но хорошо, что он пил прошлые месяцы. Нигде хоть не засветился, и можно не переживать, что повесят еще что-нибудь. В нашей деревне протестов не было, — Лена вдруг вспомнила флаг над остановкой и осеклась. — Ну, по крайней мере, он точно не виноват.

— Ладно, домой поехали. Зато вот, сумка уже собрана. При случае все под рукой.

— Пусть у вас стоит. Мне дома с таким добром от расспросов не отбиться.

Вечером, не удержавшись, Лена села писать письмо. «Как начать? Руслан, привет! Или здравствуй? Может, просто, привет! Понятно, что ему, можно и без имени, — она задумалась уже над первыми словами. — Боже, как Татьяна Онегину. И ведь скажи, какое совпадение, „зачем вы посетили нас, в глуши забытого селенья“. Правда, он не так чтобы посетил, скорее, нелегкая занесла, но ведь, в конце концов, суть событий не меняется. Причем, похоже, по сравнению с нашей деревней, у Татьяны был почти мегаполис. Да и „ничем мы не блестим“ перебор в данном случае. В округе я невеста с приданым, правда, с женихами напряг, но замуж никто и не собирается. Хотя, а если бы он позвал, пошла бы? Боже мой, кажется, я точно знаю ответ, но даже себе отвечать не хочу. Неизвестно, что у него на уме, а второй раз ошибаться не очень хочется. Мученья какие-то есть, даже, кажется, вполне определенные, но на неопытные волнения я не тяну. Волнения как раз очень даже объяснимы, и как раз от избытка опыта. Ладно, соглашусь, Татьяне было хуже, но не намного». Минут двадцать размышлений о судьбе Татьяны привели к тому, что на чистом тетрадном листке так и остались первые слова: «Руслан, привет!».

«Как ты? Как держишься, как настроение? Мы очень волнуемся. Хотели передать тебе посылку, но их принимают только по четвергам и только от родственников. Говорят, ты можешь написать заявление, чтобы это могла сделать я, но сейчас надеюсь, что ты выйдешь раньше, чем дойдет письмо. Точнее, я даже уверена в этом, если можно быть в чем-то уверенной в этой стране. Я знаю, что тебе очень сложно и понимаю, что виновата я. Это я захотела идти в тот злополучный двор, и это я должна была сейчас быть на твоем месте. И понимаю, как смешно выглядят извинения, но очень надеюсь, что ты не обижаешься. Я очень хочу поддержать тебя, очень хотела бы быть сейчас рядом, и я знаю, что вместе нам было бы легче. Но так сложилось, что ты один, что не дойдет передача, и может, тебе покажется, что тебя оставили одного. Не думай об этом. Я буду ждать», — Лена вдруг остановилась и перечитала написанное. Хотелось искренности, хотелось передать частичку тепла и подарить хоть немножко настроения. «Еще неизвестно, что он обо мне думает. И это: я буду ждать. А если ему все равно?», — девушка взяла новый листик. «Мы будем ждать. Михаил Моисеевич тоже волнуется и передает привет. Все обязательно будет хорошо», — переписала, заменив последнее предложение. Слова казались немножко казенными, но очень хотелось не переступить какую-то грань, не показаться излишне навязчивой. А может, просто не хотелось открывать чувства? Лена знала ответы, но в который раз признала, что сейчас пытается врать самой себе.

Через два дня они узнали, что Руслан получил пятнадцать суток. Лена отсчитала дни и отметила в календаре дату, когда он должен вернуться. В и без того не слишком веселой жизни наступила полоса серости, а из красок остались лишь дождливые дни холодной осени. Ощущение, что они оказались на далеком хуторе, где нет никого на километры, где в глухой тиши одиночество давит неимоверно, где единственное желание — увидеть сон, в котором снова весна и улыбки. Унылая работа, такие же разговоры вокруг, замкнутый круг проблем и люди, погрязшие в этом болоте. Оптимизм, мечты, новые идеи и проекты… В этом мире не было этих понятий. «Здесь мерилом работы считают усталость», — на ум пришли слова старой песни Бутусова.

— Странно. Все ненавидят жизнь, недовольны начальством, знают, кто и сколько ворует, кому и за что подсуетили теплое местечко в сельсовете, норовят при первой же возможности сбежать в город, но убеждены, что весь мир жаждет напасть на них, чтобы захватить именно их деревню, которая и им самим опротивела, — Гурвиц делился мыслями только с Леной. Виктору рассказывать свои впечатления о знакомстве с местными он не хотел. — Какой ужас, какое грустное существование и какая уверенность, что они умны и живут правильным способом с единственно верными взглядами.

— У нас не бывает не умных. Они готовы верить в чудо и какой-то особенный ум чиновника, которого совершенно не знают, но никогда не согласятся, что сосед умнее их, пусть даже тот изобретет вечный двигатель.

— Я всегда думал, что можно уехать далеко и основать там общину честных, умных, интересных людей. Не колхоз. Не люблю это слово. Пусть как угодно называется, но, чтобы там был свой бизнес, свой мир, чтобы быть самодостаточными и не зависеть от государства. Но, знаешь, это невозможно. Не бывает идеального мира. Это утопия.

— Да у нас в деревне эта секта уже сколько лет существует. Все кричат о честности, а тянут из колхоза при первой же возможности. И не за то здесь переживают, что украл, а чтобы сосед не украл больше. А это обидно очень. Так что весь этот мир утопия. И страна — утопия, потому что ценности эти привиты годами. Нельзя здесь не красть. Не выжить иначе.

— Вся проблема в том, что порядок нужен умным и самодостаточным. Им нужна конкуренция, им важны принципы, законы. Но тогда проиграют наглые и бессовестные, а потому их единственный шанс изменить правила в свою пользу. Наступает момент, когда власти становится не важно, верит кто-то в их честность или нет. Но нельзя обмануть законы жизни. Чем выше цена трона, тем глубже падение с него.

— А нам как жить? — Лена вздохнула. — Что нам сейчас делать?

— Не знаю, — Гурвиц вздохнул. — Знаю, что должен быть выход. Он всегда есть, но какой?

— Может, Руслан что расскажет? Ну, потом, когда вернется. Думаю, он что-то будет знать. У него там окружение поопытнее будет, — Лена плохо представляла, как он может что-то узнать, но была абсолютно убеждена, что умных людей там уже много.

Судя по новостям, косили ряды интеллигенции нещадно, выбирая самых авторитетных и известных людей, и, быть может, они знают что-то скрытое от простых смертных, но обязательно обнадеживающее. Ведь не могут же люди, успешные, далеко не бедные, с налаженной жизнью и положением, вдруг поставить на карту все благополучие и лишиться спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Очень хотелось верить, что это не только позиция, а еще и знание чего-то большего.