Последний выключает свет, стр. 53

— Полотенце я новое взяла. Из моего приданого, — она рассмеялась. — Маме лучше не знать, будет инфаркт. Сигареты, чая побольше, кубики для бульона — это мы завтра купим в городе.

— Я тут одежду собрал, — Гурвиц кивнул в сторону дивана, где были разложены вещи.

— Завтра в половине девятого на остановке. Мне пора. Еле вырвалась на минутку.

— Если что, я и один все отвезу. Тебе ведь на работу.

— Разберусь, — Лена махнула рукой и убежала.

Дорога в город получилась напряженной и даже нервной. Лена снова отпросилась с работы, и, судя по разговору, свидетелем которого стал Гурвиц, настроения ей это не прибавило:

— Что? Не хотели отпускать? Я же говорил, что сам справлюсь.

— Какая разница, хотели или нет. Я сама должна убедиться, что все хорошо, — она хотела добавить, что доверять мужчинам важные вопросы не стоит, но решила не обижать дядюшку, которого небезосновательно считала очень даже хорошим.

— Сложно у нас с работой, — Гурвиц понимал, что значит потерять хорошее место в такой глуши.

— Не уволят. А уволят, так и судьба. Все равно ненавижу я эту работу. Быстрее думать начну, что дальше делать. Самой страшно заявление писать, а так вроде как и не виновата, и случилось то, на что никак не могла решиться.

— Знакомая ситуация.

Гурвиц слишком хорошо понимал это состояние. Он часто задавал себе вопрос, нравится ему работа или это банальный самообман. Порой казалось, что он убедил себя в том, что это и есть призвание, что он счастлив предоставленной возможности передавать знания, открывать новые горизонты молодым, ищущим, полным надежд и сил ребятам. Но атмосфера борьбы за часы, диссертации, глупые, списанные, не представляющие никакого интереса, и он сам мог написать таких сотню. Не хотел? Вряд ли. Скорее, не было у него того толкателя, который мог бы заставить комиссию закрыть глаза на банальность и полную бессмысленность проделанной работы. Он завидовал тем, кто в беспечном неведении считал, что живет абсолютно правильно. «Наверное, это и есть счастье, не знать, что еще есть в этом мире», — однажды он сделал для себя простое, но удивительное открытие. Как тень, он сидел на совещаниях, не произнося ни слова. В потоке никому не нужных мыслей, предложений и резолюций, цель которых состояла лишь в том, чтобы ничего не изменилось, он предпочитал не участвовать. Собственно, потому его и не замечали. Пробивались не самые умные и не самые одаренные. Наверх уверенно и смело шли те, кто знал, как подать информацию, как преподнести себя и принизить заслуги других. Воровство интеллектуальной собственности воровством не считалось. А когда вдруг всплывала такая информация, сам ворующий был уже высоко, и связываться с ним никто не хотел.

Уволиться хотелось. Не раз и не два. Бессилие, неумение противостоять наглости, даже хамству, выработали защитную реакцию. Гурвиц слыл самым молчаливым, но сейчас, обернувшись назад, он вдруг подумал, что судьба почему-то оставила его на кафедре. «Интересно, это я боялся или так сложилось? Ведь мог же уйти, попробовать новые сферы. Быть может, меня ждала другая жизнь, другое будущее. Впрочем, сейчас об этом думать поздно», — он жалел Лену, понимал, что увольнение несет ей лишь новые проблемы, но только эти внезапные перемены дают новый импульс, заставляют собраться и двигаться вперед. И только тогда, когда терять уже нечего, открывается второе дыхание, просыпаются инстинкты, и ты становишься сильнее. «Хотя… Не факт, что станешь сильнее. Можно спиться. Как Руслан, — он думал про себя. — Не сдаваться — это удел сильных. Если считаешь себя таковым — борись. Руслан, кстати, не так уж и слаб. Взять себя в руки смог. Хотя пара недель не показатель. Время покажет. А я бы смог? Черт его знает. Теоретически да, но пробовать не приходилось».

— Да, жаль что меня когда-то не уволили, — последние слова он произнес вслух. — Все могло быть иначе.

— Знать бы как оно лучше, — Лена, погруженная в свои мысли, встряхнулась. — Со всех сторон проблемы намечаются.

Докупили все нужное быстро. Единственно неудобный момент был связан с упаковкой. Со стороны, наверное, странно выглядела парочка, достающая сигареты из пачек, стягивая их резинками для денег. Аккуратно паковали в прозрачные пакеты, сверялись со списком, который Лена предусмотрительно подготовила, понимая, что в суете можно забыть что-то важное:

— Не спала всю ночь, — она вздохнула, словно за что-то извиняясь.

— Да я тоже, — Гурвиц взял пакет.

Он хотел добавить, что все хорошо, что если вдруг она переживает, что выглядит не как обычно, то это глупость. Что она всегда хороша, как может быть хороша только молодость. Нет-нет, с годами приходят новые черты, новая красота, и зависит это от того, как ты воспринимаешь себя и мир вокруг. «Ты хороша, как молодость! Бог мой, откуда я такие слова знаю. Хорошо, хоть молчать научился, а то сейчас наворочу комплиментов, что потом полдня придется объяснять, что на самом деле имел в виду. Нет, математик я был чуть лучше, чем литератор. Язык мой — враг мой», — Гурвиц даже успел расстроиться, что чуть не ляпнул какую-то ерунду. Впрочем, к себе он всегда относился с редким самоедством, больше расстраиваясь не от реально произошедших событий, а из-за последствий, которые могли бы случиться в худшем случае. «Важно готовиться к самому плохому итогу, чтобы хуже было невозможно. Причем нужно довести ситуацию до абсурда, когда хуже уже и некуда. Только в этот момент понимаешь, что даже при таком раскладе остается жизнь, что само по себе уже звучит обнадеживающе. Хорошая новость в том и состоит, что любое изменение текущих событий должно быть только к лучшему», — Гурвиц выработал свою теорию принятия неприятностей и следовал ей неукоснительно, считая, что именно такой подход позволяет быть реалистом и принимать происходящее с оптимизмом.

Все оказалось проще, чем можно было ожидать. Передачи не принимали, и все их старания оказались напрасными. Некого было уговаривать, никто ничего не объяснял, вокруг бурлили лишь слухи, которые постоянно дополнялись, и скоро прошла молва, что передач не будет и на следующей неделе.

— Будь мы уголовниками, нашли бы канал, — Гурвиц вспомнил, как читал статью о коррупции в одном из следственных изоляторов. — Там за деньги все передавали, даже телефоны проносили, но каналы знать надо.

— Мы пока эти каналы найдем, он выйдет, — Лена отрешенно стояла у двери, на которой несчетный раз перечитывала объявление о введении карантина. — Только лекарства можно. Не наш случай. — Она не стала добавлять, но отметила, что примерно ту же мысль озвучил и Руслан совсем не так давно на этом же месте. «Наверное, мужчины в чем-то похожи в своих мыслях», — сказала про себя с легким раздражением от того, что в очередной раз ничего не получилось.

— Раньше каждый день принимали, — рядом стояла женщина в возрасте. — Но тогда политических не было. Да оно вообще такого никогда не было. Беспредел.

— Специально делают. Понятно зачем, — молодой парень тяжело вздохнул. — Сначала по четвергам разрешали, а сейчас вообще прикрыли лавочку. Мужикам еще терпимо, а девочкам, говорят, совсем туго.

— А у тебя кто там? — женщина с любопытством обернулась к парню.

— Девушка. Правда, она меня не знает. Ее забрали возле кафе нашего. Очень красивая. Я хотел помочь, просил за нее. Только и успел спросить, как зовут.

— Так может, у нее парень есть, — мужчина рядом не удержался.

— Ну и что?! Нравится — бери и добивайся, — женщина, похоже, не разделяла настроения хмурого соседа.

— Не. Я успел спросить, — парень выглядел самым оптимистичным в их странной тусовке. — Буду ухаживать.

— Молодец, — женщина пожала ему руку.

Лене показалась, что дама слегка подшофе, и почему-то была уверенность, что ее жизнь к политике отношения не имеет. Словно в подтверждение ее мыслей женщина сказала:

— Одни политические. Откуда вас столько. А у меня сын. По пьяни магазин в деревне обчистил. Там и не было ничего, так они две бутылки бормотухи и взяли-то. Теперь вот, посадят. Второй раз, — она добавила с грустью. Непутевый. А у тебя кто там? Муж?