Последний выключает свет, стр. 52

День на работе, словно в тумане. Быть может, именно погрузившись в себя какой-нибудь, китайский отшельник, забравшись в гору, вдруг открыл истину, удивительную и простую. Однажды определившись со смыслом жизни, точнее, с отсутствием такового, пришел к замечательному выводу, что мир — это пустая суета, работать бесполезно, и как итог, если с глубокомысленным видом вещать что-то не очень понятное и философски глубокое, жить очень даже можно и на подаяние. Ее погружение в себя не принесло таких же потрясающих результатов, но несколько раз казалось, что найден план побега от родителей, и даже есть варианты жить без них. Но небольшие расчеты еще на два хода вперед показывали, что денег хватит лишь на сам побег. Проживание же в условиях близких к бродяжничеству вызывало, если говорить мягко, легкое беспокойство.

Вечером, не заходя домой, Лена направилась к Гурвицу:

— Михаил Моисеевич, мы должны что-то делать, — она начала, едва ступила на порог.

— Здравствуй, — Гурвиц рассмеялся. — Тоже планируешь подвиг.

— Там Руслан. А него даже зубной щетки нет.

— От этого за пятнадцать суток не умирают. Не паникуй.

— Нет теплой одежды, нет ничего.

— Есть надежда, что и это не смертельно. По-разному, конечно, бывает, — Гурвиц вспомнил истории, которые читал в интернете, — но о них мы думать не будем. Тем более там, скорее всего, эти вещи заберут все равно.

— Нужно что-то делать, — Лена обессиленно выдохнула и села на стул. Ее доводы кончились.

— Сейчас мы попьем чай, — Гурвиц набрал воды и зажег плиту. — А у меня как раз ремонт сегодня доделали. Теперь и крыша надежная, и печка не чадит. Красота. Обживаюсь. Дрова заказал.

— Дрова, — Лена повторила механически.

— Я поеду в город завтра. Все узнаю. Передачу соберем. Как раз хотел сказать, пошли к нему вместе зайдем. Один не могу. А надо бы вещи какие посмотреть. Оно, и правду, свитер пригодился бы.

— Как-то не очень удобно в чужой дом входить без разрешения, — Лене не очень понравилась идея.

— Не думаю, что он будет об этом переживать, — Гурвиц пожал плечами. — Хотя ты права. Свитер и у меня есть. Размер примерно подойдет, да ему и не важно. Не до красоты. Что еще нужно?

— Щетка зубная, мыло, бумага туалетная, — Лена пыталась вспомнить, что читала в интервью тех, кто уже вышел и успел поделиться впечатлениями. — Сало, помню, очень там ценится. Лук.

— Тетрадь, может, купить. Конвертов, ручку. Может, письмо напишет?

— Не напишет, — Лена вздохнула. — Гордый, и будет думать, что писать некому.

— Не напишет, — Гурвиц согласился. — Скажет, что новостей нет, а пока дойдет письмо, так и дома будет.

Замолчали. «Злодей нарадиуся», — подумала про себя Лена, вспомнив бабушку, которая, в минуты внезапно наступившей тишины всегда говорила эти слова. Глупость, конечно, но почему-то показалось, что слишком много стало злых людей.

— Завтра отвезу, — Гурвиц нарушил тишину.

— Вместе поедем, — Лена присела у стола, стараясь взять себя в руки и выбросить из головы навязчивые, ни к чему не относящиеся мысли.

— Тебе на работу. Это я пенсионер. Мне и не грозит ничего, и времени сколько угодно, а ты пока не суетись. Набегаешься еще.

— Через час зайду, — девушка решительно встала. — Соберу посылку, и там решим.

Гурвиц кивнул, хотя точно знал, что решать нечего. Завтра он сам поедет в город, найдет, куда идти и отнесет передачу. «Не знаю, куда идти? Интернет в помощь. Или, если что, Аркадию позвоню. Кстати, ему можно и так позвонить. Как он? Так и не виделись с тех пор», — мысленно Гурвиц уже перенесся в завтрашний день, и сейчас, скорее механически и не задумываясь, открыл шкаф. Свитер, старый, чуть выгоревший, но теплый. Когда-то он был модный, и на рынке стоил не так уж и дешево. Почему-то даже вспомнился тот осенний день, мокрый снег, очень хотелось домой, но Нина оставалась без зимних сапог, а скоро морозы и нужно было что-то купить. Сумасшедшие цены, все по сто, но в долларах. Невероятная сумма, и сапоги-то ничего особенного, но и без них никак. Долго торговались, зашли уже на третий круг, и никак не могли определиться.

— Все одинаковые, — бросил он тогда жене, начиная раздражаться.

— Вот потому и ходим. Не может быть, чтобы не уступил никто, — Нина не сдавалась. — И тебе надо посмотреть свитер какой-нибудь.

— Ничего мне не надо, — слоняться надоело, а ходить еще неизвестно сколько, выбирать теперь уже ему было выше всяких сил. — И ты же знаешь, я не ношу свитера. Разве под пиджак его надевают?

— Снимешь на работе. А по холоду пригодится, — Нина не сдавалась.

Гурвиц точно знал, что проще с ней согласиться. И время сэкономишь, и меньше нервов. Тем более, переубедить жену он не мог никогда, да и, признаться, никогда не видел необходимости спорить по таким вещам. Ему было все равно. Он даже не смотрел на свитер. Тепло и ладно. Тем более, в тот день продрог, и на миг, когда примерил, стало теплее, а потому согласно кивнул головой.

Тогда ушла почти вся зарплата. И странно, но свитер он и правда носил. Сейчас, рассматривая старые вещи, Гурвиц еще раз переживал те дни. Все то, что казалось глупым, наивным, ненужным вдруг открылось совсем с иной стороны. Тот день казался ему пустым и потерянным, но как хотелось снова оказаться там. Пусть холодно, пусть еще три часа бродить по рядам, примерять, торговаться. Потом сидеть дома, пить чай, слышать ее ворчание… Ведь там и было счастье. Счастье в каждом прожитом дне: в утреннем пробуждении, в толчее в автобусе, в проблемах на работе. Тогда еще казалось, что все впереди, что он еще успеет нагнать потерянное время, еще решит задачу. Не стакан воды был ему нужен, не усталость прожитых дней давила на плечи. Время. Время ушло. И его улицы не будет, и его портрет не украсит страницу учебника по математике, и его нет в истории. Как нет там миллионов людей, населяющих эту планету, которые где-то родились, переживали, мечтали, и пропали, не оставив ничего. «Ни-че-го, — он повторил по слогам. — А я чего переживаю? Миллионов нет, и меня нет». Аккуратно сложил свитер в пакет, достал теплые носки, спортивные брюки. Прикинул размер, пожал плечами, раздумья были не простыми. Все же открыл интернет и набрал: «Что передать в тюрьму».

Чай, бритвенные принадлежности, что-то из посуды, все, что полегче, но с максимальным эффектом. Гурвиц открывал для себя предпочтения тюремной жизни. Яблоки — витамины, но они тяжелые. Лучше чеснок. Чай, сигареты — их можно побольше. Это не только нужные вещи, но и то, что заменяет деньги в тюрьме. Бульонные кубики могут оказаться дороже куска колбасы, их можно растянуть надолго. Не важно, что ты любил раньше, важно, что ценится там, в местах заключения. Не любил — полюбишь, не нравилось — понравится. Сало лучше, чем колбаса. Хорошо хранится, и тоже надолго растянуть можно. «Заварит бульон, отрежет сала, вот и поест», — Гурвиц ожил, представляя, как обрадуется Руслан. Свитер, спортивные брюки, полотенце, мыло. Получилась вполне приличная посылка. Составил перечень тех вещей, которые нужно было докупить. Получился целый список. «Так, не забыть. Сигареты из пачек достать и перевязать, чтобы не поломались. Вещи новые нужны. Старые могут не принять», — он перечитывал рекомендации опытных людей, удивлялся их практичности и даже отметил, что ему, здесь, в деревне, эти советы вполне подходили. Конечно, свободы у него несравнимо больше, а вот возможностей себя побаловать особо и нет. «Не прибедняйся, — Гурвиц обратился сам к себе, — все у тебя хорошо. Жив, здоров и не голоден. И, между прочим, никто в карцер не отправит, если проспишь. И лечь можно всегда. В общем, если учесть, что счастье — понятие относительное, то у меня все просто великолепно».

Похоже, сайт они смотрели с Леной один и тот же. Впрочем, у Лены уже был опыт и общение под стенами изолятора, которое не прошло бесследно, а слова опытных сидельцев в памяти сохранились. Девушка пришла под вечер, с салом, чесноком, луком и столовыми принадлежностями из тех, которые были разрешены к передаче: