Последний выключает свет, стр. 51

Он с разочарованием поставил чайник. Сделать хорошее дело не так просто. Открыл интернет, перечислил денег в детский хоспис. Нужно было делать хоть что-то, иначе жизнь теряла смысл. Собственное бессилие сводило с ума. Достал тетрадь, ручку, присел за стол. «Нужен план. Не просто план, а что-то конкретное, лучше такое, чтобы уже ни о чем больше не думать», — Гурвиц задумчиво уставился в окно. Почему-то показалось, что там вдали, где-то у леса, кто-то внимательно следит за ним. И сейчас, в эту секунду, внимательные, изучающие глаза фиксируют каждое его движение, даже читают мысли. Вдруг безумно захотелось хлопнуть дверью, чтобы содрогнулась вся его сонная жизнь, чтобы тот, кто сейчас следит за ним из темной чащи леса, уважительно кивнул, признавая, что недооценил старичка, и отдал должное его внезапной смелости. Тело напряглось, и уже хотелось сорваться, броситься в схватку, пережить лишения и, может, даже умереть. «Вот черт. А умереть так и лучше. Один черт не пойми, что за жизнь, а так хоть некролог заслужить бы. Может, тогда и Денис скажет, что батя был настоящий мужик», — он даже представил свои похороны, представил, что о нем скажут, а что подумают на самом деле. Он даже мысленно произнес себе прощальную речь, и стало немножко обидно, что сам он ничего не ответит тостующим. И вот на собственных похоронах можно было бы даже напиться, но… Опять это «но». Почему-то именно в этом месте мысль обрывалась, и становилось понятно, что это невозможно. Невозможно. Слово, которое он терпеть не мог и которое в данной ситуации было абсолютно уместно.

Лена вошла в дом, улыбнулась, предчувствуя бурю. Юля бросилась с объятьями и радостным воплем. Мама возилась у печи, бросила короткий взгляд, махнула рукой и поставила чугун с картошкой. Молчание было недолгим:

— И де тибя насила два дни?

— Случилась непредвиденная ситуация, — Лена старалась говорить спокойно.

— Ситуация у яе! Как была беспутте, так и засталася. А дите хто глядеть буде? Кинула и пашла.

Отвечать было нечего. Лена и сама понимала, что на первом месте всегда была дочка, и рассчитывать можно только на себя. И помощи, которая так была нужна, поддержки, которой не хватало, особенно сейчас, ей ждать не приходилось. Можно было бы сказать, что никто Юлю не бросил, что бабушки всегда помогают, и что ничего в этом нет особенного. И что иногда лучше быть одной, чем с кем попало, и что обидно выслушивать упреки только за то, что пришлось провести вечер с внучкой. И сама она молода, и свои амбиции есть, и превращаться в тетушку, которая сажает огурчики-помидорчики, делает закатки и гордится чистыми грядками она не спешит. А точнее, не желает. И Юлю она вырастит иначе: свободной, мыслящей, с интересами и мечтами, а для этого важно и самой оставаться деятельной, интересной и современной. Можно было бы рассказать, что мир живет иначе, что хочется реализовать себя, найти свой путь. Но… Но здесь это не имело смысла, и все, к чему могли привести ее ответы — это злость родителей и упреки. А потому молчала, послушно кивала, незаметно смахивала слезинки и думала о том, что Руслану сейчас сложнее и нужно придумать, как передать ему посылку.

Часа через два вернулся Виктор. Молча прошел, сел за стол, не обернувшись в сторону дочки. «Боже, ну что случилось? — Лена смотрела на отца и наполнялась обидой, смешанной со страхом. — Почему? Почему я вынуждена бояться? Что я сделала? Да, сложилась ситуация. Да, сейчас вся страна живет в ритме, который нельзя назвать нормальным. Но здесь в деревне все у них хорошо. Картошка уродилась, мясо продали, молоко продали. Денег хватает, как у куркулей, только их трогать нельзя. Они спрятаны и уже сто раз обесценились, а они все так же верят, что доллар скоро рухнет и надежнее рублей ничего нет. Как глупо! Как банально, но я ничего сделать не могу. И это не жизнь, и выбора нет», — мысли пролетали в голове и, судя по всему, ничего хорошего ждать не приходилось.

— Де Руслан? — Виктор поднял голову.

— Его задержали. Он в РОВД.

— Дапрыгались? А ты чаго не з им? Ужо было абоим в турьму. Была бы пара. На усю акругу прагрэмели бы.

— Папа, он ни в чем не виноват.

— Ага, расскажы, як у нас невиноватых хватають. Усе невиноватыя. Телевизар уключи. Пагляди, як яно. Марыянетки западные. Нема вума, дык замест того, каб работать, на митинги свое бегаитя.

— Мы не бегали на митинги, — в этот момент Лена вспомнила, что это она затащила Руслана на тот злополучный концерт, и расстроилась окончательно.

— Павырастали, а ума не прибавилась. Вон, работы кольки! Пабегли-и-и, — Виктор растянул слово, словно пытался сказать больше, чем оно значило. — Проблем нема? Я вам не указ? А як ести буде нечага, к каму пабежыте? А зиму як будете? Думаешь, на тебе женихи накинуцца? Видали ужэ. Вон, дите ёсть, а мужа няма. Или с гэтым алкашом жыть будешь? Канешне! С им яно ж веселее! С им жа можна не рабить и шляться по манифистацыям вашым. Гордыя усе тут. Тольки ка мне потым не прыходте. Я не падаю. — Он говорил долго, по сути, повторяясь, меняя тональность и распаляя сам себя.

«Уважение, любовь к детям, личное пространство. Не. Не слышали. — Лена не вступала в диалог и пыталась настроиться на единственно правильную манеру поведения в таких ситуациях. — Не плакать, не отвечать. Так, чуть голову наклонить, Юлю причесать. Делаю что-нибудь. Виновато, молча. С унижением. Все, как он любит. Пусть тешится. Хозяин в доме. А нам, что там в рабстве, что тут. И выхода нет, и сбежать некуда, и даже поговорить уже не с кем. У всех жизнь удалась, а неудачников не любят. Точнее, любят. Это как подружка некрасивая. Рядом с ней всегда красавица, и даже можно не краситься. На фоне бедного соседа всегда легко быть умным и успешным. Но он прав, в свои года могла бы и самостоятельнее быть. Хотя на почте работаю, какая-никакая зарплата есть. Взять кредит, купить дом пустой и уйти. Точно! Пусть как угодно, но уйти», — эта мысль пришла как озарение.

Теперь в ее голове закружилась новая мысль: она должна сбежать от этого давящего, едкого, назойливого внимания родителей. Вдруг с грустью призналась себе, что любви к дому нет. Нет даже тех детских воспоминаний, которые должны были бы вызывать ностальгию. «Вот такая плохая, неблагодарная дочь. Меня растили, любили, а я вот: хочу сбежать, куда подальше и приезжать на праздники. И потом не все праздники важные. А лучше вообще далеко уехать. Стыдно? Да, стыдно. Ах, да. У меня еще и наследство будет. Трактор, понятно, Тарасу, а мне коровы. Все четыре штуки. И будет счастье на всю мою жизнь, счастливую, долгую и наполненную глубоким смыслом», — Лена представила свое будущее, и стало еще хуже. Тем более, многие из ее одноклассниц так и жили, не имея возможности ничего изменить, да и не хотели они ничего, считая городских барышень белоручками, неприспособленными к жизни. И не хотелось никого обижать, и тем более неверно определять человека лишь потому, что не было возможности получить образование, реализовать себя, найти то, что ты любишь по-настоящему. И, наверное, если бы все работали по призванию, доить коров было бы некому. И заколдованный круг, состоящий из вранья, пафоса и конкуренции среди себе подобных замыкался. Здесь все считали, что жизнь такая, и другой быть не может. Здесь точно знали, что телевизор говорит только правду. Здесь верили газетам, и были абсолютно убеждены, что живут они правильно, и по-другому нельзя. Они боялись, что их захватят враги, поработят, и не видать больше свободы. Невероятный цинизм: люди, никогда не видавшие свободы, искренне верили в то, что могут ее потерять. Именно так выглядит самый лучший раб по определению Гете: он даже не знает, что он раб.

Пережить вечер было не так уж и сложно, тем более мысли постоянно возвращались к тем, кому сейчас значительно хуже. Зенчук, Руслан, другие люди, пусть не знакомые, но близкие по настроению, по духу — им было сложнее. «А я? Какая я? Я выдержала бы там? Если здесь чуть не плачу, дома. А им? Им каково?», — Лена лежала под теплым одеялом, за печкой, разбитая, не представляющая, что делать и куда завтра бежать. Сон не шел, несмотря на то, что и дни выдались тяжелыми, и предыдущая ночь на полу утомила ужасно, и сил, казалось, не осталось никаких. Даже не столько сил. Она могла бы сейчас взорваться, бежать куда глаза глядят, ввязаться в любую драку, но… Куда? С кем? Что доказать и к кому стучаться? Это в фильмах сильные герои всегда находят план и достигают цели. «Я слабая. Я женщина. Я не знаю, что делать», — Лена уткнулась в подушку, закрыла глаза и заплакала. Тихонько, словно про себя, чтобы никого не разбудить. Она даже не всхлипывала, просто катились слезы, закусила губы и зажмурила глаза. Казалось, что надежда на что-то хорошее оставила ее. «Так не бывает. Так не может быть. И если бог есть, если он видит, он не может не помочь. Или? Или нет никакого бога. И мы ему безразличны. Ни я. Ни Руслан. Ни Екатерина Алексеевна. Не нам троим нужна эта помощь. А всем людям. Людям, попавшим в беду. Значит, нет его. Не слышать нельзя. Не видеть невозможно. Его нет. И надеяться можно только на себя», — она уснула незаметно, провалившись в черную бездну без снов и звуков за окном.