Темный Лорд Устал. Книга X (СИ), стр. 17
— Я не буду вам лгать и обещать, что завтра станет легче. Не буду рассказывать сказки о светлом будущем, которое ждёт нас за поворотом.
Долгорукий помолчал, но в этой паузе было больше веса, чем в любых словах.
— Нам плохо. Империя изранена. А те, кто должен был её защищать, сбежали как крысы с тонущего корабля. Чиновники, которые клялись служить народу, вывезли семьи и капиталы. Бизнесмены бросили заводы и фабрики. Элита, которая годами жирела на ваших налогах, предала вас в тот момент, когда вы больше всего нуждались в защите.
Игнат слышал, как женщина рядом с ним тяжело сглотнула. Старик с палочкой стоял неподвижно.
— Они забрали золото и бросили вас подыхать, — продолжал Долгорукий, и в его голосе звенела ярость. — Но они ошиблись. Они думали, что Империя — это они. Их особняки, счета и связи, но это не так.
Князь подался вперёд — камера приблизила его усталое лицо.
— Империя — это вы. Вы те, кто сейчас стоит у станков. Те, кто развозит хлеб по спальным районам. Те, кто остался, когда все побежали. Именно вы — хребет этой страны. И пока вы стоите, Империя будет стоять!
Игнат почувствовал, как что-то сжимается в груди. Он вспомнил шестнадцать часов за рулём, Михалыча с тремя телефонами, Лену, которая уснула за терминалом. Вспомнил соседей с лопатами, подростка с ломиком и женщин в очереди, которые отсчитывали последние деньги.
— Да, нам сейчас тяжело, — голос Долгорукого стал тише, но не слабее. — И будет ещё тяжелее. Знайте, что я не обещаю вам лёгких путей, но одно обещаю точно — справедливость! И те, кто наживается сейчас на вашей беде, ответят. Те, кто предал страну, заплатят. Каждый трус, спекулянт и крыса — мы найдём их всех и спросим с каждого!
Долгорукий смотрел в камеру, и Игнату казалось, что князь видит его — усталого, грязного, с лопатой в руках, стоящего посреди обледенелого двора.
— Поэтому с этого момента я ввожу чрезвычайные социальные меры. Спекуляция товарами первой необходимости объявляется государственным преступлением. А имущество дезертиров — тех, кто бросил посты и сбежал за Стену — подлежит национализации. Оно будет передано тем, кто остался и продолжает работать. Вы заслужили это. Вы заслужили больше, чем может дать вам сейчас Империя, но мы начнём с того, что можем!
Торговец у фургона побледнел. Его сытое лицо вдруг осунулось, глаза забегали по сторонам.
— Гвардия уже на улицах, — продолжал Долгорукий. — Патрули получили новые полномочия. Если вы видите спекулянта — он будет задержан. Если вы видите мародёра — он будет задержан. Если вы видите того, кто пытается нажиться на вашем горе — он заплатит за это. Я даю вам слово!
Князь выпрямился.
— Мы выстоим. И знаете почему? Потому что мы не умеем сдаваться! Держитесь, граждане. Империя с вами!
Экран погас, и громкоговорители смолкли.
Игнат смотрел на торговца. Тот лихорадочно запихивал коробки обратно в фургон, даже не глядя по сторонам.
А вдалеке, со стороны проспекта, уже слышался гул моторов.
Броневики вывернули из-за угла. Два тяжёлых «Каймана» с эмблемой княжеской гвардии на бортах, за ними — микроавтобус без опознавательных знаков.
Они въехали во двор, не снижая скорости, и затормозили так резко, что из-под колёс полетели ошмётки льда и грязи.
Торговец бросил коробки и рванул к водительской двери своего фургона. Но увы… не успел.
Дверцы броневиков распахнулись и во двор высыпали гвардейцы.
Двое перехватили торговца в трёх шагах от кабины. Он попытался что-то сказать, начал совать руку во внутренний карман — за документами, за деньгами, за чем-то, что обычно решало такие проблемы в старом мире. Однако гвардеец справа коротко, без замаха, ударил его.
Хруст.
Торговец рухнул на колени, зажимая нос обеими руками. Кровь потекла между пальцами, капая на грязный лёд.
— Лицом вниз, — голос из-под шлема был равнодушным. — Руки за голову.
Торговец замешкался, и второй гвардеец помог ему — схватил за шиворот дорогой куртки и впечатал мордой в ледяную кашу. Наручники защёлкнулись на запястьях с металлическим лязгом.
Игнат стоял с лопатой в руках и смотрел, не в силах пошевелиться. Очередь у фургона расступилась, люди прижались к стенам, но никто не убежал. Все смотрели с выражением, которое Игнат не сразу распознал.
На лицах соседей по двору читалось злое, мстительное облегчение.
Дальше из микроавтобуса вышли люди в гражданском — трое мужчин и женщина в тёмных пальто, с папками и планшетами. Они подошли к фургону спекулянта, и один из них, невысокий лысеющий мужчина с усталым лицом, начал вскрывать коробки и сверять содержимое со списком.
— Антибиотики, — диктовал он женщине с планшетом. — Четырнадцать упаковок. Парацетамол — тридцать две упаковки. Бинты стерильные — шесть коробок. Батарейки типа АА — сто двадцать штук. Печенье, кофе, крупы…
Гвардеец с мегафоном вышел на середину двора. Статика, щелчок, и его голос разнёсся над толпой.
— Внимание, граждане. Согласно указу Регента Князя Долгорукого от сегодняшнего числа, данный гражданин задержан за спекуляцию товарами первой необходимости. Конфискованный товар подлежит распределению среди населения по государственным нормативам. Бесплатно.
Женщина с ребёнком вскинула голову.
— Бесплатно? — переспросила она, словно не веря собственным ушам.
— Бесплатно, — подтвердил чиновник с планшетом. — Подходите по одному, называйте адрес и состав семьи. Лекарства — по рецептам или по фактической потребности. Батарейки — две штуки на домохозяйство.
Очередь качнулась вперёд. Люди всё ещё не могли поверить, но уже тянулись к фургону. Старик с палочкой оказался первым — он получил упаковку парацетамола и бинты. Его руки дрожали, когда он прятал лекарства за пазуху.
Торговца проволокли мимо Игната к броневику. Лицо его было залито кровью, дорогая куртка испачкана в грязи. Он пытался что-то кричать про адвоката, про права, про какую-то ошибку, но гвардеец пнул его под рёбра, и крик превратился в хрип. Его затолкали в «Кайман» и захлопнули дверь.
Раздача продолжалась минут двадцать. Чиновники работали быстро и чётко, отмечая в планшетах каждую выданную упаковку. Когда фургон опустел, его опечатали и прицепили на буксир.
Броневики взревели моторами. Колонна двинулась со двора так же стремительно, как появилась, — и через минуту от неё остались только следы шин на грязном льду.
Двор опустел.
Соседи расходились по домам, унося с собой добычу и чувство, что справедливость все-таки существует. Семёныч с пятого этажа хлопнул Игната по плечу, проходя мимо.
— Может, и выберемся, — сказал он тихо. — С таким Регентом, может, и выберемся!
Игнат стоял с лопатой в руках и смотрел на пустое место, где только что избивали спекулянта. Кровь на льду уже начала замерзать, превращаясь в бурые кристаллы.
Он не знал, что чувствует. Радость? Облегчение? Или это было что-то тёмное и первобытное, что просыпается, когда видишь, как зло получает по заслугам?
Всё вместе, наверное.
Он повернулся и пошёл к подъезду. Завтра снова на работу. Снова те же шестнадцать часов труда, снова коричневая дрянь вместо кофе.
Но сегодня, впервые за прошедшее безумное время, он засыпал с чувством, что кто-то стоит на страже и страна не брошена.
Это было больше, чем он смел надеяться.
На следующий день он неожиданно для себя разувался в новой прихожей, аккуратно поставив грязные ботинки на дорогой коврик у двери.
Он был в пентхаусе, который явно пах чужой жизнью, а точнее дорогим парфюмом, кожей и чем-то цветочным от освежителя воздуха. Он прошёл в гостиную в носках, стараясь не оставлять следов на паркете, и сел на край дивана — осторожно, будто боялся испачкать обивку.
На стеклянном столе лежали ключи и папка с документами. Четыре часа назад чиновница в районной администрации монотонно зачитала ему формулировку указа, сверила паспорт со списками и протянула всё это с таким видом, будто выдавала талоны на хлеб.