Моряк (ЛП), стр. 63
На стене висит старый спасательный круг с названием S/Y Providencia.
Сейлор оставил дверь незапертой, просто нажимает на ручку, открывает и пропускает её первой.
В прихожей тепло, пахнет едой и огнём.
Он помогает снять пальто, вешает и широко улыбается.
В жизни Сейлор ещё красивее: светлые растрёпанные волосы, выцветшая футболка с радужным сердцем.
Он носит затемнённые очки из-за проблем со зрением, правое запястье перебинтовано после того, как он встал на скейтборд племянника.
— Проходи, ты вообще-то первая… Тётушки всегда едут вместе ради экологии, что, конечно, правильно, но пока они всех соберут, проходит вечность.
Оштукатуренный камин закопчён до самого потолка. Огонь отбрасывает колеблющиеся отблески на комнату с диваном, телевизором, книжным шкафом, стеклянными дверями на веранду и белыми деревянными лодочками на окнах.
Стина идёт за Сейлором на простую кухню с большим деревянным столом. Он рассказывает, что готовит «любительский димсам»: дамплинги на пару и свёртки из теста фило, которые обжарит непосредственно перед тем, как все сядут за стол.
Он открывает бутылку, наливает два бокала вина, один отдаёт ей, затем жарит шиитаке и зелёный лук в маленькой чугунной сковороде и перекладывает на тарелку остывать.
Они чокаются. Он спрашивает, как прошёл день, и Стина рассказывает, что снова проиграла в падел в двух сетах подряд, ела печенье у мамы, а та очень разволновалась, услышав про свидание.
— Что? — резко говорит он, глядя на неё. — Что ты ей рассказала?
— Только что познакомилась с человеком, который мне нравится, — тревожно отвечает она.
— Ты сказала, где я живу?
— Только то, что ты живёшь где-то по дороге к Норртелье.
— Да какого чёрта, — перебивает он.
Стина вздрагивает от повышенного голоса и начинает плакать.
— Прости, успокойся… Ты же знаешь, мне приходится быть невероятно осторожным, — объясняет он.
— Конечно, — говорит она и быстро стирает слёзы. — Но мама никогда бы…
— Ты этого не знаешь, — перебивает он.
— У неё деменция…
— Ты всё удалила на компьютере? — спрашивает он.
— Сделала, как ты сказал, но… но я, кажется, хочу прямо сейчас домой. Прости. Передай тётушкам привет, — говорит она.
— Каким тётушкам? А, из центра? Ты в это поверила? — говорит он.
— Я вызову такси, — бормочет она и достаёт телефон.
— Отдай, — говорит он, протягивая руку.
— Зачем…
— Чёрт возьми! — ревёт он и вырывает телефон.
Проверяет, нельзя ли отследить аппарат, и кладёт на стол.
— Не злись на меня, — говорит она.
— Я не злюсь. Только немного разочарован, — спокойно отвечает он. — Я не собирался убивать тебя ещё несколько часов, но…
Стина не воспринимает сами слова, но инстинктивно понимает: ситуация смертельно опасна. Она научилась распознавать, как нарастает давление перед вспышкой насилия. Стина пятится; растерянная улыбка ещё держится обломком на её озадаченном лице.
Сейлор приближается, между бровями озабоченная складка.
Первый импульс — опуститься на пол, свернуться в позе эмбриона и прикрывать голову и лицо от ударов ногами и кулаками.
Но волна ненависти к себе на короткую секунду превращается в ошеломляющую ярость. Рука находит сковороду, и Стина изо всех сил бьёт его сбоку по лицу.
Раздаётся плоский металлический звук.
Сейлор отшатывается, прикрывая щёку, опирается о стол и оседает на стул.
Стина разворачивается, бежит в прихожую, возится с замком, дрожащими руками сначала поворачивает не туда, пробует снова, слышит щелчок, толкает дверь и выбегает наружу в одних носках.
Она бежит по подъездной дорожке, слышит крик из дома, слышит, как он устремляется следом.
Задыхаясь, добирается до поперечной гравийной дороги, прорезающей лес словно межа.
Сворачивает, замечает свет дома вдали, пробегает немного и замедляется. Носки уже мокрые, ступни болят. Она оглядывается — Сейлора пока не видно — сходит с дороги, перебирается через сорняки и кусты в канаве и входит в тёмный лес.
Тяжело дыша, идёт так быстро, как только может, между высокими стволами, через черничник и хрустящие шишки.
Сбоку слышны тяжёлые шаги.
Мать бежит голая между деревьями.
Заяц бросается прочь и исчезает.
Мать надрывно кричит, что Стина смеётся вся в синяках, пока её насилуют ветками и тонкими пилами.
Стина думает лишь о том, что нужно уйти дальше и несколько раз сменить направление, прежде чем спрятаться и ждать.
Сейлор кричит позади с дороги, и в голосе звучит какое-то веселье.
Она пытается бежать быстрее, мох мягко пружинит. Стина огибает лежащее дерево, когда земля проваливается под правой ногой.
Нога уходит вниз и подворачивается у толстого корня.
В голени раздаётся треск, и Стина кричит от боли.
Она падает на ягодицы, пытается вытащить ногу и понимает, что сломала её. Боль чудовищная. Стина закрывает рот ладонью.
Осторожно откидывается, ложится на спину, часто дышит, стараясь не издавать звуков.
Сейлор ищет её светом телефона.
Приближается. Луч скользит по стволам и наконец останавливается на ней.
ГЛАВА 27
Бьянка спускается в NK и покупает белое кружевное бельё, колготки, туфли Prada на высоком каблуке, клатч в тон и три платья: изумрудно-зелёное, бордовое и чёрное, блестящее, как каменный уголь.
Она садится в баре универмага, ставит пакеты на соседний стул и заказывает бокал сансера.
От мысли о вечерней церемонии в Grand Hôtel у неё холодеет в животе от головокружительного волнения.
С детства Бьянка мечтала о славе, признании и Большой журналистской премии.
Неважно, победит она или нет.
Сама номинация освободила её от ярлыка несерьёзной охотницы за сенсациями.
Коллеги начали относиться к ней с уважением, и после оправдания и освобождения Гибсона оно только усилилось.
Бьянка всё ещё ждёт, что Адам свяжется с ней. Понимает, сколько всего на него свалилось, что он хочет держаться подальше от публики. Он ей ничего не должен. Они доверились друг другу, он рассказал правду, она распорядилась ею, его оправдали, а Бьянка стала знаменитой — на несколько недель даже всемирно знаменитой.
Она допивает вино, едет домой на такси, наполняет ванну и лежит в тепле, слушая потрескивание пены.
Её раздражает, что она всё время думает о Гибсоне, что ловит себя на фантазиях: они начинают общаться вне работы, даже заводят роман.
Вытершись, Бьянка бреет ноги, смывает пену под душем, накручивает волосы на бигуди, красит ногти перламутровым лаком и идёт в спальню. Срезает бирки с белья, снова примеряет его и чувствует, как от смущения теплеют щёки: в зеркале действительно красивая и довольно сексуальная женщина.
Сердце опять учащается, когда она примеряет платья к новым туфлям. До такси на вечернюю церемонию всего три часа.
Бьянка перестала звонить Сторм: та ни разу не ответила после того, как документальный сериал вызвал травлю.
Она снова и снова повторяет себе, что другого пути не было. Пришлось рассказать правду, всю правду: о собственных ошибках, об огромном провале полиции и правосудия.
Бьянка не была готова к тому, насколько плохо ей будет от этого, но пощадить Сторм значило бы рискнуть доверием аудитории.
Или нет?
Она узнает, где живёт Сторм, поедет к ней и попробует объяснить: ничего личного, она как журналист обязана была сделать то, что сделала.
Сама она приняла бы такое извинение?
Проклятье.
Бьянка идёт по красной дорожке вверх по лестнице, входит в шумную толпу Оружейного зала и берёт бокал шампанского.
Она выбрала бордовое бархатное платье с открытой спиной, недавно осветлённые волосы распущены, макияж лёгкий, украшений нет.
Зал полон мужчин в тёмных костюмах, белых рубашках и галстуках и женщин в платьях, с уложенными волосами и на высоких каблуках.
Бьянка обменивается словами и чокается с журналистами, главными редакторами и ответственными издателями крупных газет, телевизионщиками, известными лицами, членами жюри и другими номинантами.