Моряк (ЛП), стр. 59
Она лежит в своей постели, шесть утра. За окном темно. Пульс постепенно замедляется. Между бёдер влажно. Она поворачивается на бок и чувствует приятное покалывание в набухших гениталиях.
— Боже…
Бьянка закрывает глаза, сердится на себя за этот сон, пытается снова заснуть и решает, что после такого мастурбировать точно не станет.
ГЛАВА 22
Перед вторым интервью с Адамом Гибсоном Бьянку пригласили выпить кофе с директором тюрьмы. Они сидели на диванах в его просторном кабинете: стол из тёмного дерева, большой телевизор, книжная полка с наградами и деревянным жирафом, дубовый паркет и огромные окна на заснеженные поля и ясное голубое небо.
Директор ел булочку с корицей и рассказывал, что смотрел Crime Scene до ухода Бьянки, приводил немного статистики по учреждению и объяснял политику в отношении группировок на разных отделениях.
Бьянка горячо поблагодарила за помощь и разрешение проводить интервью. Её забрал сотрудник, за которым она пошла по подземным переходам в ту же комнату, что вчера.
Она стоит у окна и между прутьями решётки смотрит на серо-жёлтую стену и белую полоску неба над ней.
Снег на верхнем краю стены начинает таять.
Когда вводят Адама Гибсона, Бьянка оборачивается и идёт к своему месту, внезапно до боли осознавая, что бюстгальтер снова пришлось оставить в шкафчике. Она медленно шагает по пластиковому полу под дерево, стараясь, чтобы под тонкой блузкой грудь не двигалась слишком заметно.
Гибсон смотрит с ожидающей улыбкой. Глаза тёплые и сочувствующие.
Но она видела, как за несколько секунд они могут измениться и стать жёсткими — возможно, жестокими.
— Сегодня каблуки выше, — замечает он.
— Метель закончилась.
— Хм.
— Продолжим? — спрашивает она, проверяя запись.
— Конечно.
— Как ты?
— Неплохо. Но иногда накатывают приступы такой боли… совершенно нечеловеческой, до обморока.
— Ты очень противоречивый человек.
— Правда? — едва улыбается он.
— Да… Ты признался в шести убийствах, а теперь говоришь, что это не похоже на тебя, что ты не помнишь, что… лишь говорил то, что хотели услышать полиция и прокурор.
— Мне сказали, что у меня психозоподобные эпизоды и бредовые идеи, — объясняет он.
— Но раньше в жизни ты не обращался за психиатрической помощью?
— Нет.
— Разве не странно, что это обнаружили только сейчас? Такие серьёзные проблемы должны были влиять на всю жизнь.
Он наклоняется, рассеянно трогает стеклянную перегородку, словно собирается с мыслями, затем поднимает глаза.
— Бьянка?
Гибсон смотрит ей в глаза — сначала с любопытством, потом дружелюбно, чуть флиртуя, и наконец серьёзно.
— Что? — спрашивает она.
Снова возникает короткая тишина.
Бьянка вспоминает неловкий сон и силой выталкивает из головы образ: он поднимает её у окна и входит в неё.
Она закидывает ногу на ногу и обнимает себя, чтобы он не заметил затвердевших сосков.
— Мне кажется, между нами что-то есть, — продолжает он. — Честность, энергия, контакт… Может, я вижу то, чего нет, но…
— Нет, я согласна, — поспешно отвечает она.
— Хорошо… потому что…
Он смотрит ей в глаза. В животе от отголоска сна щекочет, между ног прокатывается тёплая волна.
— Потому что я скажу… кое-что, чего не собирался говорить, — продолжает он. — Делай с этим что хочешь. Но правда в том… что я начал думать: возможно, я действительно невинно осуждён… Знаю, как безумно это звучит. Но после приезда сюда мне не дают прежнего обезболивания. Я уже давно принимаю сильный оксикодон, но это тюрьма — к производным морфина здесь относятся настороженно: всё нужно согласовывать, проверять… И теперь память понемногу возвращается.
— Что ты вспоминаешь? — спрашивает она, вздрагивая.
— В основном то, что я на самом деле не помню того, что говорил, будто помню. Меня задержали в Беллевюпаркен, руки в крови, полицейские кричали, стреляли в воздух. Я решил, что виноват. Мне сказали, что я убил четырёх женщин… Потом прокурор и куча психологов стали спрашивать о других убийствах, и я подумал, что, может быть, совершил и их. Это очень глупо, но тогда я был в ужасном состоянии: меня мучила тревога, я был под сильными препаратами и совершенно растерян… Меня возили по разным местам, говорили, что я убивал молодых женщин, топил их. Не знаю. Они казались абсолютно уверенными.
— Протоколы я смогу получить самое раннее послезавтра, — говорит она.
— Не стану утверждать, что знаю, о чём ты думаешь, — этого я знать не могу. Но знаю, что подумал бы на твоём месте…
— Что?
— Что я пытаюсь тобой манипулировать, — отвечает он, глядя блестящими глазами.
— Что тогда ты делал в Беллевюпаркен с кровью на руках, если к убийствам отношения не имеешь?
— Правильный вопрос, — кивает он. — На допросах я совершенно не понимал, просто нёс что попало. А теперь… Четыре года назад я написал книгу, роман… После него какое-то время приходило много писем поклонников и всякой странной почты… В основном всё сошло на нет. Но почти два года назад один человек начал присылать неприятные описания убийств. Я не понимал, выдумка это или нет, и никогда не отвечал… Он считал нас родственными душами, хотел давать советы, учить меня психологии жертв, анатомии… стадиям страха, стадиям кровопотери… обращению с телами. Это было ужасно… А летом, однажды ночью, я немного выпил с друзьями в баре на Рослагсгатан. Мы уже собирались расходиться, когда в WhatsApp пришло сообщение: он оставил мне подарок на смотровой площадке Беллевюпаркен. Конечно, надо было проигнорировать, но идти всего пятнадцать минут. Не знаю, чего я ожидал… Я испытал шок, думал, она жива, пытался снять колючую проволоку — и в следующую секунду появилась полиция.
— И всё это ты вспомнил только сейчас? — спрашивает она, не сумев скрыть скепсис.
— Боль теперь намного сильнее, зато память лучше.
— Переписка с этим человеком сохранилась?
— Я привык всё удалять, чтобы экономить место.
Она тихо вздыхает и откидывается на спинку.
— Серьёзно… не знаю. Это слишком много сразу.
— Я не рассчитываю, что ты поверишь, но…
— Я не говорю, что не верю, — поспешно вставляет она.
— И всё же должен рассказать. Возможно, пока я здесь, будут новые убийства. Или настоящему убийце идеально подходит момент остановиться, сделать паузу… А когда я умру, правда умрёт со мной.
— Ты действительно считаешь, что тебя осудили невиновным, — говорит она.
— Думаю, меня даже не было в Швеции, когда произошло второе убийство.
— Можешь это доказать?
— Я один поехал на машине в Барселону на неделю… познакомился с девушкой, у нас был… маленький роман, пожалуй, так.
— Как её зовут?
— Мария Риверо.
— Контакты есть?
— Это было одиннадцать лет назад.
— Значит, никто не подтвердит, что ты был за границей?
— Нет… хотя, подожди, есть фотографии с уродливой отметкой даты в углу… Я так и не понял, как отключить эту функцию в камере.
— Где снимки?
— Дома… Можешь съездить, — оживляется он.
— Не думаю…
Но он всё равно чётко произносит адрес, чтобы его хорошо было слышно на записи, затем объясняет, где лежит запасной ключ и где, по его мнению, находятся фотографии.
— И всё же. Человек, который тебе писал, явно не был тем, с кем хотелось познакомиться. Но ты всё равно пошёл в парк, — говорит Бьянка.
— Ты сама ездила на места обнаружения тел, — замечает он.
— Это другое.
— Не знаю, о чём думал. Наверное, хотел найти отправную точку для нового романа.
— Никто, кажется, не знает, что ты писатель.
— Я совершенно точно не писатель, — улыбается он.
— Но у тебя опубликован роман.
— Тогда я носил фамилию матери — Глас…
— Как в «Докторе Гласе»?
— Вообще-то он меня сильно вдохновил. Но я писал о мальчике, который влюбляется в мачеху, из-за чего отец начинает ревновать… Я пытался глубоко понять и жертв, и преступников: взаимодействие, зависимость, смещение власти, отсутствие признания… Думаю, именно это привлекло ко мне настоящего убийцу.