Моряк (ЛП), стр. 39

Как тень, Роман пересёк границу России и ранним ноябрьским утром приехал поездом в столицу.

Детский дом представлял собой бетонное здание с решётками на каждом окне. Сироты смотрели на Романа голодными и дерзкими глазами.

Игоря зарегистрировали как умственно отсталого и всего через пару лет перевели в психиатрическую больницу Института Сербского.

Роман нашёл его в камере без окон, пропахшей мочой и испражнениями. Игорь был гол, совершенно истощён, сидел на бетонном полу с бессмысленным лицом и воспалёнными глазами.

Роман взял шланг, стал мыть брата и увидел на его спине полосы от кнута. Грязная вода стекала в слив, а Игорь заплакал, когда Роман сказал, что они поедут домой, к отцу.

В пути братья старались оставаться невидимыми, в Белоруссии силой отобрали паспорт у мужчины-рома и двинулись дальше, в Польшу.

На Центральном вокзале Варшавы Роман заметил мужчину, похожего на него чертами лица, пошёл следом в туалет, дождался, когда тот встанет перед цинковым желобом, приблизился и одним ударом о край сломал ему шею.

У мёртвого оказался паспорт. Роман открыл его и прочитал имя: Юрек Вальтер.

Братья сели в Гдыне на паром до Карлскруны в Швеции, а оттуда немецкий дальнобойщик подвёз их на север.

Старый гравийный карьер стал больше, а бараки гастарбайтеров будто уменьшились. В котловане работали новые машины, но простые жилища по-прежнему стояли некрашеными.

Юрек повёл Игоря по узкой гравийной дороге к последнему домику в ряду. Они постучали, подождали, попытались что-нибудь рассмотреть за задёрнутыми шторами, постучали ещё раз и вошли.

Лицо отца было обращено к тёмным медальонным обоям на внутренней стене.

Клетчатая рубашка протёрлась на локтях.

Рабочие ботинки стояли на песчаном полу рядом со снятым потолочным светильником.

Отец повесился на крюке, использовав толстую стальную проволоку.

Он, вероятно, был мёртв уже месяц.

В остальном всё осталось как в памяти Юрека: узкая кровать отца, двухъярусная кровать братьев, половичок, кухонный стол и три стула.

Игорь закричал и сжался в углу.

Юрек вытряхнул пыль из одеяла на отцовской кровати и уложил дрожащего брата.

По комнате лениво летали редкие мухи.

На комоде лежали сотни возвращённых писем, перетянутых резинками пачками по двенадцать. Все эти годы, вплоть до прошлого месяца, отец продолжал искать сыновей, но в конце концов отчаяние взяло верх. Он был уже мёртв внутри, когда встал на табурет, надел петлю на шею и провалился во тьму.

Именно тогда — с последним письмом в руке — последние осколки души Юрека словно выдуло из него.

Он отдёрнул штору, посмотрел на карьер и вспомнил игры со шведским мальчиком. Вспомнил мастера, чиновника, решение о высылке — и понял, что должен сделать, чтобы в мире вновь установился порядок.

Кронобергский СИЗО находится в центре Стокгольма и входит в комплекс зданий, где размещаются руководство Полицейского управления и Национальная криминальная полиция.

После судебно-психиатрической экспертизы Юрек согласился на адвоката, чтобы получить доступ к информации о прокуроре, судье и двух полицейских, которые его задержали.

Пожилой адвокат потребовал освободить клиента до суда, но суд отказал на заседании по вопросу заключения под стражу.

— Но ведь никаких вещественных доказательств нет, — настаивал он. — Нет мотива… и его нельзя связать ни с одним из погибших или пропавших, на которых ссылается обвинение.

Прокурор ссылался на комиссаров, задержавших Юрека Вальтера у могилы: они настаивали, что между подозреваемым и длинным рядом исчезнувших и убитых людей существует явная связь по совокупности косвенных улик. Большинство этих людей были похоронены заживо в пластиковых бочках, ящиках и гробах.

Но из-за отсутствия прямых доказательств расследование в конце концов сосредоточилось исключительно на женщине, найденной в Лилль-Янсскугене: похищение человека и особо тяжкое насилие, равносильное пыткам.

Дочь Джереми, Агнета, полностью ослепла и получила тяжёлые повреждения мозга. Пролежни и многочисленные обморожения привели к обширным ампутациям.

После двух недель допросов стало очевидно: защитник считает своей задачей мешать любым углублённым разговорам между клиентом и комиссарами. На каждом этапе он говорил за Юрека. Но такая тактика мешала самому Юреку проникнуть в их лабиринты, поэтому он потребовал личной встречи с адвокатом.

Ещё две недели назад Юрек заглянул в портфель адвоката и увидел упаковку сильнодействующего Oxynorm, выписанного женщине с той же фамилией.

Он приберёг это знание, наблюдал за реакциями адвоката на определённые темы и теперь как бы случайно заговорил о хорошем друге, чья жена тяжело болела раком.

— Это подействовало на моего друга психологически. Было ужасно… Почти каждую ночь он просыпался от её криков, потому что по вечерам она отказывалась от обезболивающего, — рассказывал Юрек. — Однажды ночью, когда после приступа она наконец снова уснула, он не смог перестать представлять, как идёт в гараж за молотком. Конечно, на самом деле он никогда бы её не тронул, но остановить мысли не мог — они стали навязчивыми… и прекращались лишь тогда, когда после смертельных ударов воцарялись тишина и освобождающий покой.

Теперь старый адвокат ушёл на больничный, и Юрек знает: довольно скоро тот примет чрезмерную дозу успокоительных и транквилизаторов препаратов, лишь бы избавиться от своих мыслей.

Юрек сидит на стуле в особо охраняемой комнате для допросов. Ноги прикованы к полу, цепь наручников продета сквозь толстое кольцо в столе.

Он смотрит в пол, когда входят комиссары Самуэль Мендель и Йона Линна.

Юрек вспоминает серые чеченские дни, когда брёл по грязи с автоматом на груди.

Возможно, именно там его душа умерла — морозным рассветом, когда огонь ушёл в обугленные остатки деревни, которую они зачистили.

Отрубленные руки и ноги лежали огромными кучами.

Никто больше не кричал и не плакал, всё было пусто и тихо.

Самуэль Мендель включает запись, проходит по всем обязательным формальностям, затем умолкает и ждёт, когда заговорит Юрек.

Все эти недели оба полицейских следовали протоколу и применяли новейшие методы допроса и анализа свидетельских показаний, но теперь Юрек ясно чувствует: их терпение на исходе.

— Самуэль, ты светский человек и не считаешь Тору своим законом, — говорит Юрек. — Но Асерет ха-Диброт… девятая заповедь всё-таки должна…

— Браво, — перебивает Самуэль.

— Я лишь говорю, что ночью гулял по лесу, услышал плач из-под земли, нашёл лопату и начал копать.

— Но я видел тебя у могилы и знаю, что ты лжёшь, — говорит Самуэль и проводит ладонью по лицу.

— А кто лжёт теперь? — спрашивает Юрек.

— Мы давно за тобой следили, — говорит Йона.

— И что увидели?

— Что для тебя важны семейные узы.

— Это не относится к пунктам обвинения, — отвечает Юрек, не выдавая удивления.

— Хочешь их изменить? — спрашивает Йона.

— Меня можно осудить за медлительность, — спокойно говорит Юрек. — Вы пришли на поляну прежде, чем я успел помочь женщине выбраться из гроба.

— Да не это мы видели! — повышает голос Самуэль Мендель. — Ты наслаждался тем, как сталкивал её обратно, когда она пыталась выбраться.

— Вернись к тому, что помнишь, — резко говорит Юрек.

— Возвращаюсь.

— Сделай перерыв, Самуэль, — говорит Йона.

— Ты слышал её плач, — продолжает Юрек. — Видел меня у могилы, когда я пытался ухватить её за руку…

— Будь ты проклят, — обрывает Самуэль и быстро выходит из комнаты.

— Он ошибается — ты не наслаждался тем, что сталкивал её обратно, — говорит Йона.

Юрек смотрит в серые глаза комиссара и чувствует, будто съезжает по склону сквозь кусты и сорняки, прежде чем возвращает себе контроль. Пока он не даст увести себя с тропы, Йона не сможет закрыть глаза на глубокую трещину в обвинении.