Моряк (ЛП), стр. 24

— Папа! — кричит она и бежит к нему.

Он поднимает её, целует, говорит, что звучит невероятно, и кружит.

— Скажи это маме, — шепчет Стелла, когда он снова ставит её на пол.

— Я боюсь, — шепчет он в ответ.

Из спальной части дома по коридору доносятся шаги. Стелла бежит назад и садится за рояль ровно в тот момент, когда входит её мать Эмели.

Она высокая и светловолосая, красивая, едва тронутая средним возрастом; одета со вкусом, макияж неброский, вокруг всегда слабый аромат мыла Chanel, которым она пользуется.

Эмели показывает Роберту пальцами букву L — «loser» — а затем подходит и прохладно целует его в губы.

— Нет, правда, как жаль, — говорит она.

— Что? — спрашивает Стелла. — Что жаль?

— Папа проиграл дело, — отвечает Эмели.

— Папа никогда не проигрывает.

— Почему ты не играешь? — спрашивает мать.

— Роялю надо было отдохнуть, — улыбается Стелла.

— У тебя осталось сорок минут, — непреклонно отвечает Эмели.

— Уже очень хорошо звучит, — говорит Роберт.

— Нет, — отвечает Эмели.

За её спиной он строит Стелле испуганную гримасу, затем они оставляют девочку в гостиной и спускаются.

— А если серьёзно, — говорит он. — Не дави на неё слишком сильно. Знаешь, если она потеряет радость, музыка умрёт.

— Пытаешься сменить тему?

— Профессиональная болезнь.

Они входят в большую гостиную. Роберт подходит к лакированному дубовому серванту, достаёт из холодильника бара бутылку дорогой водки, наливает в бокал для мартини, разрезает лайм и выжимает немного сока.

— Что на самом деле произошло?

— Не знаю. Они полностью приняли версию обвинения… Завтра сядем и всё разберём, — говорит он и отдаёт ей бокал.

— Зато в суде ты выглядел очень элегантно, — улыбается она.

— Спасибо, — отвечает он, возвращается к низкому шкафу и наливает в низкий стакан солодовый виски комнатной температуры.

— Тебе тяжело из-за приговора? — спрашивает она и осторожно пьёт.

— Немного, — отвечает он и пожимает плечами.

— Ты знаешь, со мной можно поговорить, — говорит она и спокойно смотрит ему в глаза.

Он поднимает стакан в её сторону и пробует виски.

— Взаимно.

— Правда? — спрашивает она и садится на подлокотник огромного дивана.

— О чём ты?

— О нас… о том, чем мы заняты, о времени, которое идёт… кто ты для меня, а я для тебя… Стелла, которая скоро вырастет, — говорит она, и глаза внезапно блестят.

— Наверное, многое сводится к тому, чтобы спросить себя… что из того, что у тебя есть, действительно важно… и чего ты на самом деле хочешь.

— А если одно противоречит другому?

Он уже собирается ответить: «Тогда звонят адвокату», но осекается, когда личный телефон вибрирует от сообщения. Роберт читает, сердце начинает колотиться, он ставит стакан на латунный поднос.

— Прости, я скоро вернусь. Надо проверить, не осталось ли в машине чего-нибудь по делу, — говорит он и выходит.

Он спешит через прихожую, натягивает кроссовки, выходит, спускается по лестнице и трусцой бежит по гравийной дорожке к отдельно стоящему гаражу.

Солнце пробивается сквозь листву, рваный свет перекатывается по мощённому подъезду.

Роберт открывает дверь и входит в гараж, не включая свет. Тяжёлая дверь закрывается, замок щёлкает у него за спиной.

После солнечной площадки перед глазами плывут светло-голубые пятна.

Он моргает и медленно идёт вглубь.

В неподвижном воздухе пахнет резиной и нагретыми аккумуляторами.

Три машины блестят в полумраке.

На зарядных кабелях слабо пульсируют индикаторы.

Человек в темноте тяжело дышит.

В углу блестит инструмент.

Роберт вздрагивает, увидев молодого мужчину с большой отвёрткой в руке. Тому, вероятно, ещё нет тридцати; худые руки, спутанные волосы, на кончике носа маленькая татуировка знака доллара.

Роберт поднимает ладони и осторожно приближается.

У молодого мужчины впалые щёки, слезящиеся глаза и довольно красивые черты, бледное лицо покрыто сыпью, вокруг рта болячки. Несвежая одежда затхло пахнет старым потом и тревогой.

— Ты уверен, что это тот телефон? — спрашивает Роберт.

— Яссер сказал, чтобы ты не морочил голову, — отвечает молодой мужчина и нервно облизывает губы.

— Убери отвёртку.

— Только попробуй что-нибудь, пожалеешь, — говорит тот, оборачивает инструмент смятой туалетной бумагой и кладёт в сумку через плечо.

Роберт подходит к своему Mercedes, открывает, следит за молодым мужчиной, на несколько секунд выпускает его из поля зрения и достаёт из бардачка толстый конверт.

Молодой человек следит за ним и дышит сквозь забитый нос.

Роберт осторожно возвращается и протягивает конверт.

Запах от тела молодого мужчины вызывает тошноту.

— Деньги, — говорит Роберт.

Тот насторожен, как ворона, пытается понять, не ловушка ли это, затем грязными руками выхватывает конверт и отступает. Заглядывает внутрь, с трудом скрывает нетерпение, достаёт телефон из заднего кармана джинсов, говорит, что снял код блокировки, кладёт аппарат на капот Mercedes и выходит из гаража.

Если это действительно тот телефон, о котором ходят слухи, он, без сомнения, стоит в тысячи раз дороже суммы, которую потребовал наркоман.

Роберт берёт телефон, открывает приложение с фотографиями и видит, что всё удалено, кроме короткого видео.

Он включает запись, смотрит, лоб покрывается потом, сердце бьётся сильнее. Ещё до конца ролика Роберт быстро идёт в глубину гаража, наклоняется над сливом в полу, его рвёт. Он сплёвывает и вытирает рот жёсткой губчатой тряпкой.

— Чёрт, чёрт… проклятье… Jesus and Mary Chain… — выдыхает он.

Одной рукой опирается о стену, ждёт, затем берёт шланг, промывает место вокруг слива, полощет рот и снова сплёвывает.

ПОЛИЦИЯ:

Фанни Мунтер и её коллегу Лукаса Фредрикссона вызвали к начальнице Национального оперативного отдела полиции (NOA).

Они молча идут по длинному коридору восьмого этажа мимо кабинетов и стеклянных стен следственных комнат.

Копировальный аппарат с грохотом быстро выплёвывает листы.

Они останавливаются перед закрытой дверью, стучат и ждут.

Кто-то смеётся в кабинете позади них.

Фанни получает сообщение от отца:

«Ужин в половине восьмого подходит? Думал приготовить пасту с трюфелями, которую ты любишь».

Она выключает звук и убирает телефон в карман.

Свет под потолком на секунду едва заметно меркнет.

Лукас тщательно заправляет рубашку в брюки и застёгивает верхнюю пуговицу блейзера.

Секретарь с нейтральным лицом открывает дверь и впускает их в большой кабинет начальницы — огромный персидский ковёр табачных оттенков, тёмная лакированная деревянная мебель, коричневые кожаные кресла.

Грете Розенпарк пятьдесят восемь, у неё тонкие губы, радужки цвета льда и строгая складка между бровями, как нетерпеливый мазок мастихином. Волосы уложены в идеальное каре с сединой, и, как обычно, на ней костюм с юбкой, белая блузка и чёрные лодочки.

Грета никогда не улыбается — даже на собственной свадебной фотографии на столе, где её тощий муж пытается компенсировать это слишком широкой зубастой улыбкой, думает Фанни.

Грета не предлагает им сесть, не предлагает выпить, а только подзывает к столу, как недовольный судья.

— Все уважают твоего отца, Фанни, — говорит Грета. — Но ты не твой отец. Ты не Макс, ты Фанни, и тебе ещё многое надо доказать.

— Она хороший сотрудник, — тихо говорит Лукас.

— Приятно, что ты это говоришь, — кивает начальница. — Но у вас двоих документально подтверждённые сложности с сотрудничеством. Вы больше десяти раз просили поменять напарника… ругаетесь, сквернословите и говорите неприемлемые вещи.

— Неприемлемые вещи в основном говорю я, — поправляет Фанни.

— Да, — шепчет Лукас.

— Но только потому, что приходится выражаться доходчивее… иначе этот слепой идиот не понимает даже очевидного, — доброжелательно добавляет она.