Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 99

А вот эта фишка Катасиро была действительно любопытной. Меч не просто перенаправлял урон в случайный булыжник. Он позволял аккумулировать полученную силу внутри печати, а затем выплёвывать её обратно через другую метку под самым неудобным углом. Для меня это, конечно, как слону дробина, но для любого бойца уровня Киганджо такой поединок быстро превратился бы в изощрённое самоубийство.

Что ж, это просто идеальный расклад. Толпа на трибунах должна видеть, что Кенпачи силён и опасен как никогда. Чем изощрённее выглядят его трюки, тем легитимнее и громче будет моя победа, когда я окончательно втопчу его в эти плиты.

— Ну что, урод, дошло наконец? — Киганджо перехватил рукоять обеими руками, заставив кольца на обухе издать глухой, издевательский перезвон. — Каждая зуботычина, которую ты мне приготовил, прилетит обратно в твою же тушу. Чем сильнее будешь тужиться, тем быстрее сам себя по арене размажешь!

— То есть вся твоя хвалёная капитанская тактика — прятаться за булыжниками и драться чужими руками? — Я уважительно кивнул своей огромной головой. — Ну, теперь-то пазл сложился. Понятно, почему вы с Катасиро нашли друг друга. Два трусливых сапога — пара.

Ухмылка мгновенно сползла с его лица, сменившись бешеной гримасой.

— Я тебе этот поганый язык вместе с кишками через задницу вытащу! — взревел он, брызгая слюной.

— Опять задница? — Я укоризненно покачал головой. — Какая-то у тебя нездоровая фиксация, мистер Свин. Постарайся всё-таки сосредоточиться на бое, а то твои угрозы начинают звучать как-то двусмысленно.

Киганджо рванул вперёд. От толчка плита под правой подошвой с треском лопнула, выбросив ему вслед веер каменной крошки.

Однако слепая ярость уже не застилала ему глаза. Первый удар Киганджо направил мне в правое бедро. Я слегка надавил указательным пальцем на плоскость тесака, сбивая лезвие вниз. Катасиро с грохотом врубился в пол, и вокруг свежей выбоины мгновенно вспыхнуло чёрно-золотое кольцо.

Капитан даже не попытался выправить сбитую траекторию. Он выдрал тесак из камня, пустил его по обратной дуге и, разворачиваясь всем корпусом вслед за оружием, обрушил клинок на торчавшую рядом вертикальную плиту. На её ребре зажглась вторая печать. Носком сапога он тут же подбросил с земли горсть обломков и широким движением мазнул по ним плоскостью Катасиро. Рейацу капитана подхватила три помеченных обломка, не дав им упасть. Камни поплыли вокруг меня: один ушёл за спину, второй завис справа, третий поднялся почти над головой.

Рисунок его движений читался без труда. Киганджо больше не пытался любой ценой достать меня тесаком. Каждый отведённый удар он намеренно доводил до пола, стены или крупного обломка, превращая собственные промахи в новые узлы разрастающейся сети.

Я не мешал. Более того — охотно подыгрывал.

Зато всякий раз, когда этот потный боров оказывался достаточно близко, я прижимал указательный палец к большому и отвешивал ему очередной щелбан. Если лоб оказывался вне досягаемости, ноготь врезался в щёку или грудь. Поначалу Киганджо встречал каждое попадание всё более широкой, почти безумной ухмылкой. Сам он оставался невредим, а по полигону одна за другой вспыхивали принимавшие удар метки.

Слабо светившиеся печати капитан сразу разряжал, вплетая накопленные в них импульсы в очередную атаку. Самые яркие он не трогал. Они оставались гореть на полу, стенах и летающих обломках, а камень под ними всё сильнее вздувался и покрывался золотыми трещинами.

Капитан продолжал наседать спереди, но ни одна его атака больше не приходила в одиночку. Печать слева подкрепляла короткий выпад в живот хлёстким толчком под рёбра. Тяжёлый замах сверху сопровождался ударом между лопаток. Стоило мне повернуть корпус, пропуская тесак в паре сантиметров от брони, как над правым плечом вспыхивал летящий обломок и выплёвывал накопленный импульс в открывшийся бок.

Расчёт был вполне здравым: метки должны были расшатать меня, а Катасиро — войти в уязвимое место в тот самый миг, когда очередной удар собьёт равновесие. Не учёл Киганджо лишь одного — сдвинуть меня не мог ни один из его каменных сюрпризов.

Но я понемногу добавлял силы. Шоу требовало масштаба, а из Киганджо ещё предстояло выбить всё, на что был способен его занпакто.

Вскоре одной печати для перенаправления удара уже не хватало. Стоило мне щёлкнуть чуть сильнее, как принимавшее основной импульс кольцо шло трещинами. Киганджо каждый раз коротко дёргал рукоять Катасиро, перебрасывая остаток силы в соседнюю печать, а затем — в третью.

Вот оно как. Для каждого такого переброса Киганджо приходилось тратить собственную рейрёку. Чем сильнее я щёлкал, тем дороже обходилась очередная «подмена».

У этой хвалёной защиты имелся вполне конкретный, осязаемый предел. Ещё пара моих небрежных щелчков — и я уже мог точно определить, сколько печатей сожрёт следующий удар и сколько ещё подобных атак понадобится, чтобы окончательно пустить этот «вечный двигатель» вразнос.

Похоже, до Киганджо тоже наконец дошло, что долго его защита не выдержит. На багровой морде не осталось и следа прежнего самодовольства, но вместо паники в заплывших глазах появилась злая сосредоточенность. Он почти перестал выпускать силу обратно, расходуя на ответ лишь самые слабые, почти исчерпанные метки. Импульс каждого нового щелчка уходил всё глубже в сеть, накапливаясь в оставленных про запас печатях.

Постепенно вокруг меня сложилось несколько ярусов печатей. Они горели под ногами, на стенах слева и справа, на обломках за спиной и над головой. Свободной оставалась только узкая полоса прямо передо мной — ровный каменный коридор, которым Киганджо пользовался для каждого нового захода.

Его замысел стал окончательно понятен. Этот боров не надеялся измотать меня одиночными выпадами. Он собирал мои удары по всей арене, чтобы в нужный момент вернуть их разом и добавить к ним всю силу собственного тесака.

Но мне по-прежнему не требовалось отступать или выбираться из центра расставленной сети. Я лишь смещал корпус, уводя уязвимые сочленения брони с траектории Катасиро, и методично, шаг за шагом, увеличивал силу своих ударов.

Венец за моей головой отзывался на каждое столкновение глубоким, утробным гулом. Вдоль его нижней кромки один за другим разгорались ослепительные лучи. Чем сильнее я нагружал Катасиро, тем активнее сила циркулировала в моём теле. Вложенный в ножны Анафема пульсировал всё мощнее, а Венец всё быстрее наливался первородным светом.

А затем на гребне стены за верхним рядом трибун появились новые зрители.

Мне даже не потребовалось оборачиваться, чтобы понять это. Двенадцать мощных духовных присутствий почти одновременно накрыли арену сверху. Но одно из них выделялось даже на фоне сильнейших капитанов — сухое, невыносимо обжигающее и сжатое настолько плотно, будто где-то совсем рядом молча распахнули зев исполинской доменной печи.

Кому в Сейрейтее могла принадлежать эта чудовищная, иссушающая рейацу, гадать не приходилось.

Сам главнокомандующий соизволил явиться лично. А вместе с ним — и остальные одиннадцать капитанов, которых мой затянувшийся фейерверк успел сорвать с насиженных мест.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Теперь у этого спектакля наконец-то появились именно те зрители, ради которых я и разыгрывал всю эту комедию.

Глава 28

Кёраку Сюнсуй приземлился на широкий карниз высокой стены полигона плечом к плечу со своим давним другом Укитакэ. Поднятый их сюнпо ветер ещё трепал полы белых хаори. Рядом один за другим возникали остальные капитаны, и каждое появление сопровождалось сухим характерным хлопком. В самом центре шеренги замер старик Яма. Главнокомандующий тяжело опирался на деревянный посох и даже глаз не приоткрыл — будто внизу разворачивался не смертельный бой за титул Кенпачи, а какая-то нелепая возня новобранцев.

Развороченный в хлам полигон и высвобожденный шикай Киганджо Сюнсуя ни капли не удивили. Когда по Сейрейтею прокатилась чужая, абсолютно дикая рейацу, на которую яростно рявкнула сила Десятого Кенпачи, они и не рассчитывали застать здесь светский раут.