Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 87

Сосед, сидевший по правую руку, вдруг молодцевато поднялся. Одет он был чуть менее роскошно, чем туловище, в котором я временно квартировал. Сделав несколько зычных выкриков в зал, он заставил пирующую толпу постепенно притихнуть. Затем этот вельможа поднял свой кубок и хорошо поставленным, прямо-таки театральным голосом начал что-то торжественно декларировать, пафосно глядя прямо на меня. Его речь периодически тонула во взрывах одобрительного гула, катившегося по залу.

На лицо моего «носителя» наползла до невозможности самодовольная улыбка. Я её, конечно, не видел, но прекрасно почувствовал, как у тела расправились плечи, колесом выпятилась грудь, и оно, горделиво задрав подбородок, принялось снисходительно оглядывать толпу, внимавшую речам этого очевидного подхалима.

Не будь вокруг столь явных античных декораций, я бы всерьёз подумал, что застрял на каком-нибудь бесконечном кавказском застолье, потому что этот оратор решительно не собирался затыкаться. Его славословия меня порядком утомили. Понимай я местный язык, было бы ещё куда ни шло — хоть какой-то контент. А так я откровенно заскучал и начал витать в облаках уже минуте на пятой.

Наконец этот красноречивый субчик закруглился, и толпа в унисон с ним проорала какой-то финальный лозунг. Подскочивший слуга — а если судить по массивному ошейнику, то раб — подобострастно подлил в мой кубок свежего вина. Я же, не вставая с места, милостиво принимал дифирамбы от поднявшейся на ноги толпы. Мой «носитель» сделал вежливый глоток и уже собирался вернуть кубок на стол, но неугомонный сосед справа принялся что-то ритмично скандировать. В итоге тело — а я внутри него мысленно закатил глаза — послушно принялось глушить алкоголь, судя по всему, до самого дна.

Когда оно наконец оторвалось от чаши и принялось размашисто вытирать рукавом тоги пролившееся по подбородку вино, зал разразился очередными оглушительными приветствиями. Постепенно восторги поутихли, и пирующие снова поползли по своим местам.

Вся эта затянувшаяся мизансцена начинала меня откровенно утомлять. За свои прошлые жизни я сотни раз бывал на подобных сборищах. И во главе стола судьба закидывала меня не раз, и фальшивой, приторной лести я наслушался на три реинкарнации вперёд. Поэтому я решительно не понимал, зачем меня сюда притащили. Чего именно пытается добиться мой будущий занпакто, крутя перед моим мысленным взором эти исторические хроники?

Да и вообще, непонятно, чьи это хроники. Хотя… если судить по тому одеянию, в которое обряжено тело, кое-какие догадки у меня всё же имеются.

Из мыслей меня резко вырвала острая, режущая боль в животе. Тело, тщетно пытаясь не подавать вида, прижало ладонь к прессу и глухо, сквозь плотно сжатые зубы, застонало.

Ну надо же, а вот и долгожданный экшен подъехал. Мне даже задумываться не требовалось, чтобы понять, что происходит, — в подобные переплёты в прошлых жизнях я попадал не раз и не два. Отравление и дворцовые интриги во всей их классической, мерзкой красе.

Давешний красноречивый сосед наклонился к моему «носителю» и, судя по вкрадчивым вопросительным интонациям, фальшиво поинтересовался самочувствием. От его притворного беспокойства и фальшивой мины на физиономии разило гнилью за версту.

Очередной яростный приступ скрутил плоть пополам, и тело выплюнуло фонтан крови прямо на праздничный стол, заливая недавние яства. Несколько коротких, рваных конвульсий — и туловище кулем рухнуло с трона на пол. По нервам разлилась чистая, концентрированная агония. Пальцы отчаянно заскребли по каменным плитам покрытия, с мясом срывая ногти.

В этот момент мне до безумия хотелось как следует выматериться и громко спросить вселенную: за какие такие грехи?! Неужели мало того, что я собственные смерти каждый раз честно проживал от «А» до «Я», так теперь ещё обязан делить этот сомнительный аттракцион с чужим призраком?

Именно тогда призрачная граница между мной и чужой плотью окончательно стёрлась. Больше не было безопасного разделения на стороннего наблюдателя и бесчувственную куклу — я на самом деле корчился на ледяных каменных плитах, вживую бьясь в яростных конвульсиях и буквально выплёвывая наружу собственный пищевод.

Когда тело наконец перестало исступлённо метаться, измученное сердце в самый последний раз толкнуло по венам густую отравленную кровь, и я успел подумать: «Пиздец. Я что, сейчас по-настоящему умру?»

Вслед за этим сознание стремительно затопила глухая тьма.

Резкие переходы меня уже порядком достали. Я всё-таки не помер, хотя в собственное родное тело так и не вернулся. Моё сознание и эта чужая тушка очнулись одновременно — синхронно, словно по щелчку пальцев, с самым первым, выламывающим рёбра ударом возродившегося сердца. Мне решительно непонятно, как физиологически возможен такой трюк после убойной дозы яда и пережитой клинической смерти.

Стоило телу открыть глаза, как нас встретила абсолютная, непроглядная темнота. Чужие руки судорожно начали шарить вокруг, раз за разом натыкаясь на холодный сплошной камень. Знакомая паскуда по имени Клаустрофобия опять попыталась поднять голову, но я вовремя перехватил инициативу, мысленно ухватив её за хвост и загнав обратно в самый тёмный угол разума. Сейчас было явно не время предаваться панике.

Когда ладонь носителя упёрлась в каменный потолок и приложила недюжинные усилия, плита поддалась. Появилась узкая щель, сквозь которую внутрь пробился спасительный лучик света.

Признаюсь честно: будь слёзные железы под моим контролем, я бы, не стесняясь, разрыдался от облегчения. На дух не переношу замкнутые пространства, а перспектива оказаться похороненным заживо — пожалуй, мой самый первобытный кошмар. Тот факт, что этот каменный ящик ещё не успели засыпать землёй, вызвал такую лавину чистой эйфории, которую сложно описать словами.

Плоть приложила ещё одно мощное усилие, и крышка со скрежетом сдвинулась вбок. Снаружи тут же донеслись чьи-то взволнованные, испуганные голоса. В ту же секунду тело пробила крупная дрожь — оно принялось с таким остервенением что-то бормотать, яростно сжимая и разжимая кулаки, что я сам не заметил, как с головой ухнул в этот чужой припадок слепой, неконтролируемой ярости. Мы бесновались на пару: я вместе с ним мысленно исходил бешеной злобой, кромсал кулаками воздух и обещал обрушить все кары небесные на головы предавших нас недругов.

Когда крышку наконец резко сбросили, ослепительное сияние хлынуло в наш саркофаг. Но даже тогда я не прекращал беззвучно ругаться и буквально брызгать слюной от гнева. Лишь минут десять спустя этот безумный припадок наконец-то пошёл на спад, а пелена спала с глаз. Оглядевшись, я с запоздалым шоком осознал, что снова нахожусь в собственном теле, стоявшем посреди всё того же бескрайнего, бурлящего океана золотого света.

— Пизде-е-ец…

Это всё, что я смог выдавить из себя в тот момент. Само по себе увиденное и его контекст меня не то чтобы сильно впечатлили. За сотни лет сознательного существования чего только не насмотришься и через какие только виды смерти сам лично не пройдёшь. Моя менталка в этом плане давно обросла толстенной бронёй.

Напрягало другое. Гораздо сильнее пугал тот факт, что это воспоминание в одно мгновение стало моим. То есть это меня там, в античном зале, подло отравили, а вовсе не какого-то левого бедолагу, за мучениями которого я так отстранённо наблюдал. Прямо сейчас во мне оседало тяжёлое, всеобъемлющее осознание: меня предал и хладнокровно убил мой ближайший соратник. Я ведь был женат на его сестре. Его семья буквально на руках притащила меня к вершине власти.

Теперь я в совершенстве знал мёртвый язык, на котором переговаривались пирующие. Мог без запинки назвать по именам практически каждого вельможу на том проклятом празднике. Но весь ужас заключался даже не в памяти, а в самоопределении.

В прошлых жизнях, когда бездушный автомат реинкарнации закидывал меня во взрослые тела, память прежних носителей всегда доставалась мне как сухой архив — просто набор поведенческих паттернов и выхолощенных знаний. Чужие файлы на моём жёстком диске, не более. А вот эта память, которую мне так бесцеремонно подсунул будущий занпакто, пустила корни гораздо глубже. Она забралась в самые фундаментальные, интимные слои моей собственной личности, перекраивая само моё «я» то тут, то там.