Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 83

С этим вопросом в той или иной форме ко мне подкатывал не один десяток человек. Представляю, какие слухи гуляют в дворянской среде по этому поводу. Да я и сам хотел бы знать ответ на вопрос, как долго я буду обходиться без главного атрибута шинигами.

Смотря на решительный вид Аямэ, я был уверен, что она не удовлетворится моей стандартной «отпиской» и начнёт настаивать на ответе. Однако мне повезло, и мне не пришлось окорачивать слишком любопытную девушку — нам навстречу шёл, белозубо улыбаясь, наш штатный флейтист.

— Доброе утро, Сигиллит-сан, — Орудзи сиял как начищенный пятак.

— Доброе, парень.

— Доброе утро, Кучики-сан, — радостно произнёс он.

Девушка недобро на него зыркнула и пробубнила:

— Кому как.

Однако Орудзи совсем не обратил внимания на её тон, пристроился к моему левому плечу, и мы продолжили путь.

— У тебя произошло что-то хорошее? — не мог я не спросить, наблюдая за этим фонтаном позитива.

Он пожал плечами, на пару секунд задумался и сказал:

— Просто приснился замечательный сон, — его сияние прибавило ещё пару процентов.

— И что такого тебе могло присниться, что ты слепишь нас своей улыбкой? — недовольная из-за того, что нас прервали, спросила Аямэ.

— Мне приснилась замечательная музыка, — его взгляд затуманился, а улыбка стала мечтательной.

— Только музыка, и всё? — скептически спросила Кучики.

Он простодушно поскрёб затылок, закатил глаза, поплямкал губами. Наблюдая за тем, как Аямэ начинает закипать от его деревенских манер, я с трудом сохранял серьёзное выражение лица.

Орудзи был последним человеком, о котором ты можешь подумать как о серьёзном и влиятельном отпрыске древнего рода. Ему бы больше подошла роль странствующего барда, а не шинигами, борющегося против Пустых.

В конечном итоге, что-то наскребя в затылке, он затараторил:

— Точно, точно, как я мог это забыть, — он на секунду нахмурился, а потом продолжил: — Музыка была не сама по себе. Её исполняла невероятно прекрасная флейтистка.

Я тут же заинтересовался:

— Орудзи-кун, а ты брал в постель асаути, как советовал наставник?

Он гордо выпятил грудь и нежно провёл рукой по ножнам:

— Конечно, я с ней ни на секунду не расстаюсь.

Я выразительно посмотрел на Аямэ и сказал:

— А ты говоришь, рано. А наш музыкант уже обращается к своему мечу в женском роде, даже не осознавая этого.

Однако та не хотела признавать очевидное:

— Это может быть просто совпадение.

— Вы это о чём? — недоумённо спросил Орудзи.

— Не бери в голову, парень, — я похлопал его по плечу.

Предрассветные медитации навевали на меня страшную зевоту. А это, в свою очередь, сильно расстраивало нашего наставника. Если бы он был очередным стереотипным говнюком в вакууме, то я бы, не сдерживая себя, спокойно дремал, зевал и делал бы всё то, что мне хотелось. Но так как преподавателем у нас был дедушка — божий одуванчик, что невероятно радел и болел своим предметом, мне приходилось совершать титанические усилия над собой и спокойно сидеть с закрытыми глазами.

Я не имел ничего против самой по себе медитации, а даже совсем наоборот. В одной из вариаций земли я провёл всю жизнь в буддийском монастыре в Гималаях. И могу со всей ответственностью сказать, что только благодаря тому опыту и философии наставников в данную минуту я адекватен. Буддийское учение помогло мне в трудный период жизни пересобрать себя заново, и глубокие медитации занимали в этом процессе не последнюю роль. Однако то, что наставник называл медитацией, на неё походило совсем отдалённо и было направлено только на достижение связи с асаути. А так как у меня его не было, то позывы к зевоте становились всё сильней.

— Закончили, — хлопнул в ладоши наставник. — А теперь переходим к чувственной медитации.

Чувственной медитацией у нас называли тренировку сенсорики. Мои сокурсники пучили шары, раздували ноздри. Вены на лбу выглядели так, как будто сейчас лопнут. Они выпускали из себя тонкие жгутики рейрёку и пытались ощупывать окружающее пространство. Им приходилось прикладывать нешуточные усилия, чтобы выдавить из себя силу, а со мной была абсолютно обратная ситуация. Мне приходилось напрягать всего себя, чтобы цунами из рейрёку, которое я обычно выплёскиваю для сенсорики, ужать до жалкого ручейка.

Содзю-сэнсэй был невероятно чувствительным старичком, и мне не хотелось того чтобы наставник почувствовав океан моей силы, отдал душу колесу сансары. Из-за этого каждая такая тренировка была ещё той занозой в заднице.

— Хорошо, Неот-кун, продолжай, — улыбнулся старик, радуясь за ученика.

Как бы я ни старался показывать простенькую и слабенькую сенсорику, у меня она всё равно выходила на несколько голов лучше, чем у однокурсников.

После этого мы занимались общим контролем рейрёку, что вызывал зевоту нисколько не меньшую, чем от медитации. Приёмы и техники, что давал сэнсэй, были для меня абсолютно бесполезны. Мой уровень владения собственной силой был намного выше всего, что Содзю-сэнсэй мог представить.

Следующим уроком у нас было Дзандзюцу, и тут крылась всё та же проблема. У меня не было асаути. Да и самому сэнсэю нечему было меня научить. Я сидел в уголке, подперев щёку ладонью, со скукой наблюдал за потугами моих однокурсников. Не могу сказать, что у них не было техники или они были бездарны. Совсем наоборот, среди них было достаточно талантливых ребят, которых ко всему прочему учили владеть мечом с самого детства.

— Не так!! — грохотал Аракава-сэнсэй. — Вы, дубины, должны понять, что у вас в руках не простая железка. И будущие ваши противники не обычные люди, а чудовища, состоящие из духовной силы. Если вы будете с ними фехтовать, как привыкли, не вкладывая в каждый удар свою душу, то просто сдохнете на первом же задании.

Ну собственно об этом я и думал.

— Смотрите, — сухопарый старик бодро вышел на середину зала.

Меч был поднят над головой, брови нахмурены, и в это мгновение ни у кого бы не повернулся язык назвать нашего сэнсэя стариком. Перед нами был Воин, именно с большой буквы.

— Не обращайте внимания на то, как я держу меч. Не смотрите глазами, постарайтесь прочувствовать этот удар своими «кишками», — а после этого воздух вокруг него взорвался духовной силой, и он взмахнул мечом.

— Чувствуете? — оглядывая аудиторию, спросил он.

Со всех сторон доносилось удивлённое:

— Да, почувствовали.

Аракава-сэнсэй вложил свой занпакто в ножны и произнёс:

— Если почувствовали, тогда за работу, — он несколько раз хлопнул в ладоши, подбадривая личинок шинигами.

По залу стали разноситься выкрики, рыки и где-то на фоне довольно сексуальные стоны от особ женского пола. Я себя даже почувствовал на теннисном корте.

— ЧЕГО вы разорались, бестолочи!! — обрушился на них недовольный старик. — Я сказал вложить всего себя в удар. Все свои помыслы, всю свою суть. А вы решили, что можно просто наотрать на Пустого!

Учащиеся прекратили орать и растерянно уставились на бушующего сэнсэя.

— Чего встали, бестолочи, продолжайте! Я не давал команды остановиться.

Ещё минут двадцать Аракава-сэнсэй пытался добиться результата. Ещё два раза показывал то, что он имеет в виду под настоящими ударами, а потом на несколько секунд замер. Что-то решив, он прокричал:

— А ну-ка остановились, бестолочи, — тренировочный зал замер.

Старик повернулся ко мне и сказал:

— Сигиллит, бестолочь, иди-ка сюда. Хватит тебе прохлаждаться.

Глава 22

На «бестолочь» я совсем не обиделся. Аракава-сэнсей так обращался ко всем. Я даже слышал от кого-то, что он и директора Академии так величает.

Как только я подошёл к наставнику, он кивнул на место рядом с собой и заговорил:

— А теперь всем внимание, — зал, что ещё секунду назад походил на разорённый улей, погрузился в тишину. — Если вы не способны повторить эту технику, опираясь на мои инструкции и примеры, — он указал на меня рукой, — то мы попробуем другой подход. Сигиллит уже не раз доказывал, что иногда умеет достучаться даже туда, куда мои объяснения не пролезают.