Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 76

Сказал ровно, будто говорил о починке сапог, — и я поверил сразу, без доказательств.

Про кузнеца у нас рассказывали всякое. Будто все занпакто, сколько их ни есть в Загробье, выкованы одной рукой — есть, мол, единственный мастер, который их и делает, и мастер этот стар, как сам здешний мир, а вниз к людям почти не спускается. Я слушал вполуха, как сказку, какими тешат и пугают новичков. А сказка сидела теперь напротив, за чужим столом.

— Все занпакто? — повторил я. — Серьёзно все?

— Все. А вниз я спускаюсь редко. Незачем: что мне нужно, приносят ко мне. Так что нынешний день — из редких.

— И этот редкий день вы тратите на студента-первогодка. — Я подпёр щёку кулаком. — Польщён. Чем же я такого удостоился?

— Тем, что я не сумел тебя прочесть.

Он сказал это спокойно, без нажима, но я понял: вот оно, ради чего меня и позвали. Всё прочее было подходом — он примеривался, как мастер примеривается к работе, прежде чем взять её в руки.

— Ко мне принесли твой слепок, — продолжал он. — Снимок твоей силы. По нему я и смотрю, какому клинку родиться под какую душу. Снял их за свой век без счёта и привык видеть человека насквозь с одного взгляда: где крепок, где надломлен, на что годен. Любого. Тебя смотрю третий месяц — и до сих пор не разберу, что передо мной.

Я не сразу ответил. Дал словам улечься.

— Допустим, — сказал я наконец. — Только слепка я вроде бы не давал.

— Не давал.

И вот тут стало понятно, к чему были те печати, что я вылавливал по стенам.

— Три месяца, — сказал Нимая, будто прочёл мысль. — По всей Академии, где ты подолгу бываешь. В классах, в спальне, под тем деревом во дворе, где ты любишь сидеть. Тихие, ты их не чуял — они на то и сделаны. Они тебя считали.

— Кое-что я всё же чуял. Не понимал что, но чуял. Списывал на сырость да на дурной сон.

— Спалось тебе хорошо, — ответил он ровно. — Печати сна не трогают.

Шутку он не подхватил. Ответил как есть, по делу, и я уже понял, что так с ним и будет.

— И что насчитали? — спросил я.

Он чуть подался вперёд. Впервые за разговор в нём проступило что-то помимо спокойствия — не злость, а скорее досада мастера, у которого не идёт работа.

— В том и беда, — сказал он. — Всё и ничего. Силу вижу: большую, ровную, плотную. Крепкий боец, каких немного. Это печати показали честно. — Он качнул головой. — А под этим есть ещё что-то. Что-то, мимо чего я пройти не могу, а взять и назвать — не могу тоже. Три месяца лучшими печатями, какие есть в городе. И всё равно. За все мои годы — первый раз.

Первая мысль у меня была про маску. Я ношу её не снимая — она глушит то, что я выпускаю наружу, и с ней меня и читают так, как он сказал: крепкий боец, не больше. Но говорил он не про это. Глуши я себя или нет, занпакто во мне всё равно бы нашёлся — клинок есть клинок, тихий ли, громкий, мастер его разглядит. А он говорил про то, чего назвать нельзя.

И вот тут я был ему не помощник.

— Такое я бросить не могу, — сказал Нимая. — Нет привычки. Печатями не вышло — значит, надо самому, глаза в глаза. Оттого и спустился. — Он помолчал. — Так что в тебе?

Это был даже не вопрос. Вопросы, похоже, он считал обхождением слишком учтивым для себя — и просто положил сказанное на стол между нами.

Я подумал, прежде чем ответить. Не оттого, что искал, как покрасивее соврать, — врать тут было нечего. Только честный ответ выходил коротким, почти обидным для такого долгого разговора.

— Не знаю, — сказал я.

Что-то в его лице стронулось, и я добавил, пока он не понял превратно:

— Правда не знаю, Нимая-доно. Живу долго, видел много, разучился удивляться почти всему на свете. А про то, что вы ищете, мне сказать нечего. Если оно во мне есть — оно и от меня спрятано не хуже, чем от ваших печатей. Я с собой полторы тысячи лет, и то ни разу на него не наткнулся.

Объяснить я не мог. А вот показать — мог. Оставалось прикинуть, во что мне это станет и стоит ли, — и прикинул я это быстро, как перебирают камешки на ладони.

Он не из Готэя. Не из тех, кто пишет законы и следит, чтоб их не нарушали. Я слушал его и понимал: ему нет дела ни до Совета, ни до войн, ни до того, кто тут кому опасен. Он кузнец. Над всей этой кухней с её страхами и доносами он стоит так высоко, что ему попросту не видно, из-за чего там внизу суетятся. Покажи я ему хоть весь свой океан — он не побежит докладывать, что в Академии завёлся первокурсник, которого надо бы прибрать, пока не поздно. Не побежит, потому что ему это неинтересно. Ему надо выковать занпакто, а не снести мою голову.

А занпакто и мне самому нужен. И чтоб сделать его как следует, этому человеку требуется правда — не та приглаженная, что снимают печати, а настоящая.

Выходило, что ему одному, пожалуй, и можно.

— Хорошо, — сказал я. — Покажу. Только сперва поставьте на эту комнату барьер. Плотный, какой умеете.

Нимая поднял бровь. Вслух не спросил — просто глянул на меня так, будто я попросил развести в кабинете костёр: за каким, мол.

Я не стал объяснять. Смотрел в ответ и молчал, и в молчании было сказано всё: пока стен не будет, больше он от меня ничего не услышит.

Так мы сидели несколько секунд. Потом он пожал плечами — без обиды, как уступают в мелочи, — поднялся, обвёл комнату ладонью и негромко повёл речитатив, низкий, без напева. Слов я не разобрал; они и не для уха были. По стенам, по полу, по потолку проступили линии — потекли, сплелись, загорелись светом, и кабинет затянуло вязью знаков. Воздух уплотнился и стал глуше, будто нас накрыли ладонью.

Я подождал, пока письмена встанут крепко. Хороший барьер. Что бы тут ни случилось, наружу не выйдет.

Тогда я отвёл ворот, подцепил пальцами шнурок и снял маску.

За долгую свою жизнь я разучился удивляться.

Я выковал занпакто для каждого, кто носит сталь в этом мире. Держал в руках души героев и души подлецов, знал силу, от которой подгибаются колени, и ту, что тлеет еле-еле. Думал, мне уже нечего показать. Думал, я всё повидал.

Мальчишка снял с шеи амулет — и в кабинете, за моим барьером, разверзлась бездна.

Глава 19

Бездна стояла передо мной, и я в неё смотрел.

Что-то в этом парне не давало мне покоя третий месяц подряд. Слепок его силы принесли мне давным-давно, и всё это время я вертел его так и эдак, пытаясь разобрать, что же передо мной, но толку выходило немного. Сама сила читалась легко, тут и думать было не над чем: большая, ровная, спокойная, какая мало кому даётся, — обычно я с одного взгляда говорю про такого человека, где он крепок, а где даст слабину, и чего ждать от него в деле. А с этим у меня ничего не складывалось, потому что под обычной с виду силой пряталось что-то ещё, чему я никак не мог подобрать названия. Оттого, не поладив с загадкой издали, я в кои-то веки и спустился вниз сам. И вот теперь, когда он стянул из-под ворота свою побрякушку и сидел передо мной с открытой душой, я наконец понял, где собака зарыта: амулет выставлял напоказ ровную, ничем не приметную силу, а всё остальное прятал от чужого глаза, и прятал так ловко, что я при всём опыте ничего не замечал.