Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 65

Дверь мягко, бесшумно отъехала в сторону.

В проёме пришлось согнуться чуть ли не вдвое, чтобы пройти под низкой притолокой. Внутрь шагнул великан, заполнив собой разом полкомнаты, — огромный не по-человечески: макушкой он едва не скрёб балку, а плечи наглухо перекрыли свет из коридора. Тёмное шёлковое кимоно, дорогое, явно сшитое на заказ, сидело на этой туше так, будто под неё ещё не выткали подходящей ткани. Спокойное, словно вырубленное из тёмного гранита лицо. И из-под этого спокойствия — будто сквозь наспех задвинутую заслонку — тянуло такой душной, первобытной мощью, той самой, что вдавила кисть в стол, что у старого экзаменатора разом пересохло во рту.

— Прошу прощения, — произнёс гигант. Вежливо, мягко. Голос был густой, ровный и совершенно, обыденно будничный — будто его обладатель и впрямь явился на рядовые вступительные испытания. — Я на вступительные.

Кисть так и осталась лежать на испорченном, безнадёжно закляксанном свитке.

Глава 16

Чай был хороший. Настолько хороший, что я успел глотнуть дважды, прежде чем додумался удивиться. За два года в дальнем Руконгае язык отвык от такого. Там чаем гордо звали бурую воду, в которой когда-то лежала трава, и пили её, обжигаясь, потому что горячее не так противно. А тут — тонкий, чуть горчит на излёте, заварен руками, которые делают это не первую сотню лет и знают про чай больше, чем я узнаю когда-либо.

Я отставил чашку. В моей лапе она смотрелась как напёрсток, и я старался держать её бережно, чтобы не раздавить ненароком фарфор и не пугать заведение.

Заведение и так было напугано.

Не шумом — я сидел тихо. Не повадками — я честно пытался не занимать собой больше места, чем положено одному посетителю. Но место под меня всё равно прогибалось: половой обходил мой стол по широкой дуге, будто там лежала спящая собака неизвестной породы, а хозяйка, подливая кипяток, кланялась так, что я всерьёз боялся — сейчас уткнётся лбом в столешницу и расшибётся.

Я к этому почти привык. Почти.

За окном, через улицу, стояли ворота. Высокие, белёные, с лаковым гербом над створками — две скрещённые не пойми чего, я так и не разобрал, меч это или ветка. Закрытые. Их откроют к полудню, когда соберут всех, кто сегодня пришёл проситься в боги смерти, и тогда я встану, доцежу чай и пойду туда вместе со всеми. А пока — время есть. Я грел ладонь о чашку, смотрел на эти ворота и в который раз за утро ловил себя на одной и той же дурацкой мысли.

Как меня вообще сюда занесло.

Не в чайную. В чайную-то понятно: ноги устали, до полудня ждать, отчего бы и не сесть. А вот сюда, под эти белёные ворота, в очередь к богам смерти — это вопрос посложнее. Потому что ещё полгода назад я не собирался ни в какую Академию. У меня были совсем другие планы. Хорошие, прямые, простые до зубовного скрежета планы.

И первый из них был — убить человека.

///

Госуке Киганджо, капитан одиннадцатого отряда. Старый, жирный, сильный — но сильный той ленивой, отъевшейся силой, что держится не на том, сколько ты можешь, а на том, что под тобой никто не дорос тебя спихнуть.

Имя его я знал и раньше. Я вообще много чего про этот мир знал наперёд — когда-то, в первой своей земной жизни, я смотрел про него длинную рисованную историю, не подозревая, что однажды проснусь внутри неё. Но память у меня к ней давняя и дырявая, а офицер, которого я разговорил в том посёлке, был живой и свежий. Он подтвердил то, что я и так держал в голове: наверху всё по-старому, Госуке сидит. Значит, память меня не подвела.

И вот тут мысль легла такая ровная и ладная, что я её мысленно погладил.

Одиннадцатый живёт по закону простому, как оглобля: кто сильнее всех, тот и капитан. Не выслуга, не кровь, не бумага с печатью. Хочешь капитанское место — вызови капитана и убей его. Всё, других условий нет. Единственный отряд во всём их чопорном Сейрейтее, где мне не пришлось бы ничего изображать, кланяться и годами ждать своей очереди. Убил предыдущего — стал новым.

А одиннадцатый держал как раз тот кусок Руконгая, на котором стоял мой город.

Я покатал это так и эдак. Дойти до белых стен. Найти Госуке. Убить его при его же людях, по их же закону, чтобы ни у кого не было вопросов. И занять земли, к которым принадлежит мой город. Своя рука над своим хозяйством. Девять из десяти бед, что грозили моим дальним задумкам, пропадали разом: больше никаких заезжих гостей, вынюхивающих, отчего это в забытой дыре дороги вдруг ровные, а смерды сытые и не падают на колени.

Чисто. Быстро. И — чего греха таить — приятно.

Я дал этой картинке погреться в голове ровно до того мига, пока к ней не подобрался холодный вопрос.

А что будет наутро?

А наутро вышло бы вот что.

Допустим, я убил Госуке. Допустим, стал капитаном одиннадцатого отряда — по их закону, без единого нарушения, комар носа не подточит. И вот сижу я, капитан, на одной из верхних ступеней всего их загробного мира. Чужак. Без роду и племени, без занпакто, без единого дня учёбы за плечами, без бумаги, без поручителя — никто, выплюнутый из дальней дыры, о которой приличный шинигами и думать брезгует. А силы во мне столько, что меня почуют издалека, стоит лишь дохнуть в полную грудь.

И что, по-вашему, с таким станут делать?

Их верхушку из сериала я помнил смутно, но одно знал твёрдо: дураков там нет. Совет сорока шести — старики, которые сидят на своих местах не первую тысячу лет. Осторожные и гнилые разом. Чужого и непонятного они не любят, а боятся. Такие не обрадуются нежданному силачу из ниоткуда. Такие первым делом спросят: откуда оно взялось? почему мы про него не знали? и что там ещё, в этой дыре, про что мы не знаем?

А учить меня по-настоящему, тому, что знают сами, — не станут ни за что. Знания мне выдадут ровно столько, чтобы я махал мечом в нужную сторону, и ни крупицей больше. О настоящем занпакто, своём, и заикаться смешно — к мечу меня подпустят последним, под присмотром, если вообще подпустят.

И это я не на пустом месте придумал.

Был у них один такой. Зараки.

Я про него помнил даже сквозь свою дырявую память — больно уж яркий вышел мужик. Пришёл из той же грязи, что и я, из дальнего Руконгая, силы немереной, школы никакой. Дорос до капитана одиннадцатого тем самым простым способом — убил того, кто сидел до него. Всё как я и задумывал.

И что с ним сделали?

Ничего. То есть совсем ничего. Дали отряд, дали место за столом капитанов — и оставили как есть. Не учили. Огромная силища, дикая, неогранённая, — и никто не ударил палец о палец, чтобы её развить. Наоборот. Так и держали — как цепного пса во дворе: пусть будет страшный, лишь бы рвал кого скажут и не думал лишнего.

Хотя Зараки против меня был ещё свой, считай, домашний.

У него хоть меч был — кривой, тупой, он с ним обращался как с дубиной, но это был его меч, занпакто, при нём с самого начала. А ещё про Зараки знали. Имя его гуляло по Руконгаю задолго до белых стен, за его голову вешали награды, его боялись и о нём рассказывали. Была даже какая-то история — я её помнил обрывками — с первой женщиной, что носила имя Кенпачи. С той, что теперь ходит в капитанах тихой лекаркой с косой ниже пояса и улыбается так, что у бывалых вояк поджилки трясутся. Она его то ли нашла, то ли чуть не убила, то ли и то и другое. Неважно. Важно, что у Зараки была история. Корни, пусть и кривые. Его, такого, система хотя бы могла объяснить себе самой.

А я кто?

Гора неизвестно чего, что вылезла из самого глухого угла Руконгая и сама пришла к их воротам. Ни имени, ни прошлого, ни единой зацепки. Не легенда. Просто аномалия. А с аномалией умный человек делает только одно: либо разбирает её на части, чтобы понять, как устроена, либо запирает подальше, пока она не натворила бед.

Разбирать себя на части я не нанимался.

Так что я остыл.

Не сразу. Сначала всё-таки походил с этой мыслью пару дней, потетешкал её, прикинул и так и эдак — больно уж она была простая и приятная. Но чем дольше я её вертел, тем яснее видел: лёгким решение только кажется. Убить Госуке — это полдела, это я бы сделал между завтраком и обедом. А вот разгребать то, что начнётся после, я бы потом замаялся. Одним махом я бы не убрал угрозу, а притащил её к себе домой и посадил на крыльцо.