Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 45
Потом появились ещё люди — не толпа, а группа.
Они двигались быстро, но без крика. У каждого за плечом или в руках был тяжёлый арбалет. Двое заняли место левее, ещё трое — правее. Один остался чуть позади и смотрел не на Пустого, а на остальных, короткими жестами разводя их по позициям.
Пустой бился в завесу и ревел. Свет шипел на его лапах, кусками выедал тёмную плоть, оставлял по краям ран золотое тление. Тварь пыталась отступить, но тут же снова бросалась вперёд, будто не могла оторваться от того, что звало её за стеной.
Арбалетчики ждали не слишком долго — ровно столько, чтобы Пустой снова врезался в завесу и на миг застрял, распластавшись маской по свету.
Рука старшего опустилась, и тетивы щёлкнули почти разом.
Болты ударили в тварь с разных сторон. Один ушёл в плечо, второй в шею, третий в край маски. Ещё два вошли ниже, туда, где у Пустого дрожала и рвалась тёмная плоть.
Малые кристаллы дали короткую световую вспышку.
Короткие золотые разрывы прошли внутри тела Пустого, будто кто-то вбил в него несколько маленьких солнц и сразу разбил их молотком. Тварь выгнулась, ударила лапами по земле, маска треснула. Следующий болт попал точно в эту трещину.
Вспышка была ярче остальных, и рёв оборвался.
Пустой осел у завесы, распадаясь на светлую пыль и тёмный пепел. Ещё миг на земле шевелились обрывки лап, потом и они рассыпались.
Арбалетчики не закричали от радости и не стали потрясать оружием. Один подошёл ближе, но не пересекал завесу. Другой уже проверял арбалет. Третий поднял с земли пустой болт без кристалла и бросил его в мешок. Старший что-то сказал, коротко и зло; двое сразу пошли вдоль периметра, осматривая место удара.
Для них это была работа. Опасная, мерзкая, но работа.
На дороге за гребнем люди ещё долго не понимали, что произошло.
Караван сбился в грязный ком. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то всё ещё пытался тащить ребёнка в сторону, хотя бежать уже было не от кого. Телега, которую пытались развернуть, стояла поперёк дороги. Под её колесом валялся чей-то мешок, из него высыпалась сухая крупа.
Старик медленно опустил руку. Он не видел всего глазами. Склон и пыль скрывали город, завесу и людей с арбалетами. Но сенсорика донесла достаточно: удар о свет, боль Пустого, несколько резких вспышек чужой силы, трещину маски и пустоту, которая исчезла.
Тварь упокоили быстро, почти буднично.
Старик перевёл взгляд на людей вокруг: парень с топором всё ещё стоял рядом, побелевший и злой от того, что не успел даже замахнуться. Один из тех, кто вышел с ножом, сел прямо на дорогу и уставился на свои руки. Женщина с перевязанной рукой вытащила мальчишку из-под мешков и прижала к себе так крепко, что тот начал возмущённо сипеть.
— Почему он нас не тронул? — спросил кто-то сзади.
Ответа ни у кого не было.
Старик посмотрел на гребень, за которым стояло ровное золотое сияние.
Пустой был голоден. Жалкое оружие каравана его не остановило бы, а ближайшая добыча металась прямо перед ним, падала, кричала, пахла страхом и слабой душой. Но тварь прошла мимо, потому что за холмом её тянуло сильнее.
Старик медленно выдохнул и хрипло сказал:
— Поднимайте тех, кто упал. И узлы соберите. Пока дорога добрая.
Люди начали шевелиться не сразу. Сначала один поднял ребёнка. Потом второй потянул за рукав женщину, сидевшую в пыли. Кто-то подобрал мешок с крупой. Кто-то всё ещё смотрел туда, куда убежал Пустой.
Караван выжил.
И никто пока не понимал почему.
Караван двинулся не сразу: люди собирали узлы, поднимали упавших, вытаскивали из пыли тех, кто ещё не до конца понял, что жив. Женщина с перевязанной рукой держала мальчишку с пустой миской так крепко, что тот сердито отпихивался локтями.
— Живой я, — пробормотал он ей в рукав. — Пусти.
Женщина не пустила, а старик не отрывал взгляда от гребня. Золотое сияние там стояло ровно, не дрожа и не угасая. После Пустого оно уже не казалось слухом, за которым люди тащились от безысходности. Оно было настоящим и только что пережевало тварь, от которой караван должен был оставить на дороге мокрые пятна и брошенные мешки.
— Идём, — сказал старик.
Парень с топором глянул на гребень.
— Туда?
— А назад хочешь?
После этого парень сглотнул и больше не задавал глупых вопросов.
Караван потянулся вверх. Люди шли тише прежнего, колёса скрипели, кто-то хромал, кто-то всё ещё оглядывался. На гребне старик остановился: внизу лежало огромное пространство за золотым кольцом.
Сам город стоял дальше, в глубине защищённой земли. С такого расстояния не разглядеть лиц, дверей и дворов, но общий порядок был виден сразу: ровные линии дорог, тёмные полосы полей, светлые пятна домов, дымки над мастерскими, пустые участки под будущие постройки. Город строили по плану. Он был красивым уже сейчас — не законченным, не чистым, не спокойным, но собранным в единый порядок.
Чуть дальше от завесы, у дороги, виднелся приёмный пост: навесы, столы, бочки с водой и новая очередь из тех, кого уже провели внутрь.
А вокруг всего этого стояла золотая завеса. Старик сначала смотрел глазами, потом почти перестал ими пользоваться. Сенсорика сама потянулась к свету и тут же наткнулась на ровное, плотное поле. Оно не давило как рейацу сильного шинигами, не душило, не требовало склонить голову; оно просто стояло — широкое, цельное, спокойное.
По периметру поднимались большие кристаллы. Старик не стал считать сразу: слишком много. Они уходили вправо и влево, терялись за изгибом земли, снова проступали дальше. Промежутки между ними были ровными. Так не ставят наспех и кое-как.
Слово «система» пришло само — сухое и слишком маленькое для того, что он видел. Старик не понимал, как это сделали, что держит свет и почему завеса не рвётся на ветру. Но видел одно: контур держался, и после Пустого этого было достаточно.
Караван притих. Люди жались друг к другу на гребне, кто-то шептал молитву, кто-то просто смотрел вниз открытым ртом. Один мужчина опустился на колени, но женщина рядом дёрнула его за ворот.
— Вставай. На тебя смотрят.
Он встал. Дорога упиралась прямо в завесу. Каменной стены не было, ворот тоже. Только ровный золотой свет, одинаковый справа и слева, будто через него можно было пройти в любом месте.
За завесой стояли люди с копьями, короткими мечами и тяжёлыми арбалетами. Не шинигами. Обычные души, но держались ровно и смотрели внимательно. Один поднял руку, показывая каравану замедлиться.