Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 44
А про город он слышал уже не впервые.
Про него говорили у костров, на дорогах, в разных караванах. Одни слышали про воду и работу, другие — про стену из золотого света. Самые уверенные клялись, что Пустые у этой стены начинают гореть и пятятся назад.
Про того, кого там слушались, говорили тише. Огромный, слово скажет — и перечить уже не тянет. Своих, говорят, не обижает.
Стена из света ещё куда ни шло. А вот сильный человек, который не тянет с людей последнее, звучал подозрительно. Старик слишком часто слышал, как простой слух за пару стоянок обрастал лишним.
Но караван всё равно шёл вперёд. Назад возвращаться было некуда.
Про Пустых он и сам знал достаточно.
Когда-то он носил чёрную форму шинигами и меч на поясе. В драку его ставили не первым, зато в рейдах слушали, когда он просил остановиться. Он чувствовал след Пустого, чужую душу за холмом и места, где вокруг становилось слишком тихо.
В тот день он тоже первым почувствовал опасность.
Он сказал, что дальше идти нельзя. Отряд ему поверил: шинигами развернулись, вытащили мечи и заняли позицию. Но этого оказалось мало. Пустой оказался сильнее, чем он понял в первый миг, строй развалился быстро, и дальше каждый выживал как мог.
Он выжил потому, что побежал вовремя.
С тех пор он знал: иногда надо не держать строй, а уходить, пока можешь.
В Сейрейтей он не вернулся. Ушёл глубже в Руконгай, потом ещё дальше. Жил у чужих очагов, менял старые навыки на еду, иногда предупреждал людей о Пустых. Иногда уходил молча, если понимал, что уже опоздал.
Теперь он трясся на чужой телеге туда, где обещали воду, крышу и ночь без крика.
— Дед, — тихо позвал мальчишка с миской. — А там правда свет?
Старик посмотрел на него. Не свой, конечно. В Руконгае дети редко были «своими» по крови, но быстро понимали, кто ответит спокойно, а кто прогонит.
— Посмотрим, — сказал старик.
— А Пустые туда не заходят?
— Если стена настоящая, не должны.
— А если ненастоящая?
Женщина с перевязанной рукой дёрнула мальчишку за плечо.
— Не каркай.
Старик не стал спорить. В Руконгае такие слова не любили проверять.
Караван полез на пологий склон, скрипя телегами и ругаясь в хвосте. Старик приподнялся и прищурился.
В голове колонны кто-то крикнул:
— Свет!
Сначала люди только подняли головы. Потом начали вытягивать шеи, вставать на носки, напирать друг на друга.
— Впереди свет!
За гребнем действительно сияло золото.
Города ещё не было видно, стены тоже. Только далёкое ровное свечение проступало сквозь пыль. Старик уже чувствовал впереди рейрёку — плотную, ровную и непривычно чистую.
И в тот же миг за спиной открылся голодный провал.
Старик резко обернулся.
Тварь была ещё далеко для глаз, но не для его сенсорики. Она приближалась быстро, и от неё тянуло голодом так сильно, что у старика пересохло во рту.
— Пустой! — крикнул он. — Сзади!
Несколько человек обернулись на его голос, ещё не понимая. А потом хвост колонны увидел тварь, и крик покатился вперёд по рядам.
Люди бросали узлы, хватали детей, срывались с места. Кто-то пытался развернуть телегу и мешал остальным. Кто-то упал. Кто-то застыл посреди дороги, пока его не толкнули плечом.
Старик спрыгнул с телеги. Боль ударила в колено, но он удержался. Рука сама дёрнулась к боку, где когда-то висел меч, и нашла только старую ткань.
Меча давно не было.
Рядом остановился широкоплечий парень с топором. Следом вышли ещё двое: один с копьём, другой с ножом. Против такой твари это почти ничего не значило, но если они задержат её хотя бы на несколько мгновений, кто-то из детей успеет убежать.
Старик выдохнул и потянулся сенсорикой к приближающемуся монстру.
Добыча была совсем рядом, но тварь всё равно шла мимо.
Пустой нёсся к каравану, но смотрел не на людей. Не на слабые души, мечущиеся по дороге.
Его тянуло за гребень, к тому ровному золотому свету.
Пустой пронёсся мимо.
Старик успел только сжать пальцы так, что ногти впились в ладонь. Рядом парень с топором дёрнулся, будто собирался ударить, но тварь даже не повернула к нему маску.
Она прошла в нескольких шагах. Ветер от рывка ударил пылью по лицу, женщина за телегой вскрикнула и упала на колени, закрывая голову руками, мальчишка с миской забился под мешки. Кто-то рядом застонал, не сразу понимая, что его не разорвали.
Пустой уже нёсся дальше: не к людям, а к гребню и ровному золотому свету за ним.
Старик стоял на дороге и несколько долгих секунд не мог заставить себя вдохнуть. Всё внутри ждало удара, крика, хруста костей, чужого голода, который хватит ближайшую душу и потянет из тела, как жилу из сырого мяса.
Ничего этого не произошло: тварь миновала караван так, будто люди были камнями у дороги.
— Он… — парень с топором сглотнул. — Он мимо?
Старик не ответил. Он смотрел вслед Пустому и тянулся сенсорикой за ним, насколько позволяли старые силы. Видеть глазами через пыль и склон было трудно, зато ощущение твари оставалось ярким: голод, скорость, чужая пустота — и та же странная тяга вперёд.
Пустой взлетел на гребень, перевалил через него и сорвался вниз, к сиянию.
За холмом открывался город.
Он ещё не был виден каравану целиком, но Пустой уже видел главное: золотую завесу, стоящую вокруг земли широким кольцом. Не стену из камня и не частокол, а ровный свет, натянутый между большими кристаллами, уходящими по периметру вправо и влево.
Тварь не замедлилась и ударилась в завесу всей тушей.
Золото вспыхнуло, и Пустого отбросило не назад, а будто внутрь самого себя. Свет впился в маску, плечи и лапы. Тварь заревела, ударила по завесе когтями, попыталась продавить её грудью. На месте удара свет стал плотнее, ярче, злее: он не просто держал, он жёг.
Пустой забился у преграды, как зверь, сунувший морду в огонь и не понявший, почему добыча за огнём не становится ближе.
На ближайшем участке периметра поднялась суета, но не паника. Сначала к завесе выбежали двое. Один остановился у столба с подвешенной железкой и ударил по ней коротко, три раза. Второй уже бежал вдоль линии света, махая рукой тем, кто был дальше.