Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 36
Сначала он решил, что это совпадение, потом — что плохая полоса, а потом местные старики, те самые, которые помнили десятки лет голода, бандитов и редких приходов чудовищ, начали смотреть на него тревожно и повторять одно и то же: столько Пустых за такой срок здесь не видели никогда.
Десять Пустых за три месяца.
Для места, где тварь могла не появляться целый год, это было уже не совпадение. Это было приглашение на обед, написанное золотыми буквами поперёк всей округи.
Он сделал людей крепче, землю живее, пищу насыщеннее, а детей — теплее, ярче, заметнее. И теперь вся эта маленькая точка жизни в мёртвой заднице Руконгая, похоже, светилась для голодных тварей как костёр в ночи.
— Я не могу всё время быть рядом, — сказал он тихо.
Хина подняла на него глаза.
— Ты уйдёсь?
В голосе не было истерики, только настороженность.
Он осторожно убрал с её лица выбившуюся прядь.
— Иногда надо уходить. Смотреть, что вокруг. Искать людей. Проверять, откуда приходят твари. Если я буду сидеть только здесь, то узнаю о беде, когда она сама придёт к воротам.
Хина нахмурилась.
— Не надо беду.
— Вот именно.
Он снова посмотрел на свою ладонь.
— Поэтому мне нужен светик, который сможет остаться. На поле. В доме. У детей. На границе. Где угодно. Чтобы вам не приходилось каждый раз ждать, пока я прибегу и лично всё исправлю.
Слово «лично» ему не нравилось.
Любая система, которая держалась на одном человеке, была плохой системой. Даже если человек был огромный, упрямый, светился, умел ломать Пустым маски и обладал таким запасом прожитых лет, что на их фоне местные старики выглядели очень бодрыми младенцами.
Один человек мог устать, ошибиться, уйти слишком далеко или встретить что-то, что задержит его на час, на день, на неделю. А за неделю без защиты от хорошего поселения могли остаться только угли, пустые дома и несколько испуганных душ, которым повезло спрятаться достаточно глубоко.
Он не строил место, которое должно было рушиться каждый раз, когда его хозяин отходил за дальний куст. Он строил систему, но пока получалось плохо: она всё ещё слишком сильно зависела от него.
Хина слушала очень внимательно. Конечно, большую часть она вряд ли понимала. Но дети иногда улавливали главное лучше взрослых: не слова, а настроение, вес, понимание, что большой дядя сейчас говорил не про игру и не про капусту.
Она снова посмотрела на его ладонь.
— А светик не хоцет сидеть?
— Не хочет, — сказал он. — Всё, во что я его сажаю, либо ломается, либо портится, либо начинает расти не туда.
— Как Мито, — сказала Хина.
Он моргнул.
— Что?
Девочка ткнула пальцем в сторону песочницы.
— Мито тоже не сидит. Нянеця сказала сидеть, а он убег.
Он посмотрел туда: один из малышей действительно деловито полз в сторону кустов с выражением человека, у которого есть важная миссия и нет времени на правила.
Нянечка заметила это почти одновременно с ним, побледнела ещё сильнее от мысли, что господин видит нарушение порядка, и поспешила ловить беглеца.
Он тихо фыркнул.
— Да. Примерно как Мито.
Только Мито было проще поймать.
Свет в этом плане вёл себя хуже трёхлетки, которому пообещали мытьё перед сном.
Хина удовлетворённо кивнула, будто теперь всё встало на свои места.
— Надо посадиць.
— Пытаюсь.
— В домик.
— И домик ищу.
— Не тот домик.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— А какой?
Хина не ответила сразу. Она снова потянулась к его ладони, но на этот раз не трогала. Просто смотрела на неё, на искры под кожей, на крупные пальцы, на золотую линию, которая на мгновение вспыхнула у запястья и тут же исчезла.
Потом перевела взгляд на его лицо.
— Он твой? — спросила она.
— Кто?
— Светик.
Он медленно кивнул.
— Мой.
Хина нахмурилась ещё сильнее.
— Тогда цего он не сусается?
Он открыл рот, чтобы ответить привычно: потому что сила сложная, потому что нужен носитель, потому что рейрёку плохо держит форму вне тела, потому что все материалы ведут себя как сволочи и вообще мир опять недодали инструкции. Но не сказал, потому что слишком простой вопрос ударил куда-то рядом с мыслью, которую он уже три месяца обходил кругами.
Он посмотрел на Хину.
Девочка сидела у него на колене, хмурилась и явно пыталась решить задачу самым прямым способом из всех возможных. Светик его. Рука его. Значит, светик должен слушаться. Если не слушается — взрослый плохо объяснил. В детской логике не было места материалам, проводимости, структуре рейрёку и прочим взрослым оправданиям.
И от этого простая мысль стала неприятно острой.
Он три месяца искал сосуд: дерево, камень, металл, кость, глину — всё, что можно было взять в руки, расколоть, расплавить, пропитать, обмотать или испортить достаточно изобретательным способом.
Он пытался вложить свет в чужое.
А Хина спрашивала, почему своё не слушается.
Вот в чём была разница. Не внешний носитель, которому до его света не было никакого дела, а то, что уже связано с ним. То, что свет принимал не как чужое, а как своё.
Кровь.
Мысль встала на место почти с неприятным щелчком. Он открыл рот, закрыл и медленно посмотрел на свою ладонь.
Под кожей, там, где ещё минуту назад дрожали остатки сорванной техники, вспыхнула тонкая золотая искра. Скользнула по запястью, пропала, снова появилась у костяшек.
И вместе с ней он вдруг слишком отчётливо почувствовал собственный пульс.
Кровь.
Она уже была частью структуры, которую свет признавал своей. Его тело принимало свет. Его духовная плоть держала его. Его кровь, если смотреть шире, была не просто жидкостью, а частью этого тела, этой силы, этой связи.