Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 35

Он чуть пошевелил пальцами, и под кожей на мгновение вспыхнула тонкая золотая искра. Хина сразу подалась ближе.

— Светик?

— Он самый. Светик.

Хина вытянула шею и осторожно приблизила палец к его ладони.

— Моцьно?

Он чуть повернул руку, чтобы маленькая ладонь не попала на костяшки, где ещё гуляли остаточные искры.

— Осторожно.

Девочка коснулась его кожи одним пальцем.

Золотая искра скользнула под поверхностью, будто маленькая рыбка в глубокой воде. Хина тихо ахнула, отдёрнула руку и тут же снова потянулась. Страх в ней, как обычно, прожил меньше вдоха, а любопытство победило быстро и без особых потерь.

— Тёплый, — сказала она.

— Свет обычно такой.

— А цего он не выходит?

— Потому что я не выпускаю.

Хина нахмурилась. Видимо, мысль о том, что свет можно не выпускать, показалась ей такой же странной, как если бы кто-то налил воду в чашку и запретил ей быть мокрой. Девочки на качелях пришли к разумному компромиссу: одна качалась, вторая стояла рядом и громко объясняла, что качается неправильно. У песочной кучи появился новый архитектурный элемент — палка, воткнутая в самый верх. Флаг это был, башня или очередная важная детская нелепость, он пока не понял.

Всё это было очень обычным — и именно поэтому важным.

— Хочу сделать маленький кусочек света, — сказал он наконец. — Так, чтобы не убежал.

Девочка задумалась. Судя по лицу, свет в её голове уже получил ножки и пытался скрыться за ближайшим кустом.

— Его надо поймать?

— Скорее удержать.

Только поймать собственный свет оказалось заметно сложнее, чем звучало.

Сначала он думал, что задача будет неприятной, но понятной. В конце концов сила была его. Рейрёку отзывалась на волю, тело держало чудовищные объёмы энергии, свет уже давно слушался достаточно хорошо, чтобы им давить, лечить, ускорять рост растений и делать Пустым очень неприятно. Казалось бы, осталось немного: взять часть потока, уплотнить, привязать к носителю и оставить работать.

На практике мир снова напомнил, что «казалось» — любимое слово идиотов перед первым провалом.

Дерево первым подало надежду: оно охотно принимало его свет. Слишком охотно. Ветки наливались силой, листья темнели, становились плотными и сочными, новые побеги лезли из коры так быстро, будто дерево вдруг вспомнило все весны, которые задолжало самому себе. Несколько раз он почти решил, что нашёл подходящий путь.

Потом древесина начинала трещать. Если давать мало света — дерево просто росло и радовалось жизни. Если давать больше — не удерживало заряд, а тратило его на рост. Если давить ещё сильнее — начинало умирать.

Живой сосуд оказался слишком живым, а камень повёл себя грубее.

Минералы он перепробовал разные: мягкие, твёрдые, прозрачные, мутные, найденные в земле, принесённые из старых развалин, выменянные у тех, кто ещё помнил, где раньше копали что-то полезное. Итог был один и тот же. Свет входил плохо, держался хуже, а при попытке уплотнить поток камень начинал крошиться, трескаться или раскалываться на выразительные осколки. Один из них до сих пор торчал в стене сарая, напоминая о вреде преждевременного оптимизма.

Металл оказался интереснее: местные железки, ножи, старые мечи, наконечники копий, полосы сырого металла — всё это хоть как-то проводило рейрёку. Особенно во время ковки, когда металл был горячим и мягким. Силу можно было пустить вдоль клинка, усилить удар, заставить лезвие держать свет чуть дольше. Но как только поток убирался, металл снова становился просто металлом. Если давить сильнее, внутри появлялась трещина. Автономного источника не получалось.

Кожа, ткань, мёртвое дерево, кость, глина — всё давало свои маленькие способы испортить ему настроение. Что-то вспыхивало, что-то гнило, что-то становилось хрупким, что-то просто ничего не делало. Последнее раздражало особенно сильно.

Он три месяца портил материалы, терпение и чужие представления о том, что считается нормальным занятием для правителя поселения. Взрослые уже привыкли, что их огромный господин может часами сидеть с камнем, куском железа или дохлой веткой, смотреть на них так, будто допрашивает, а потом недовольно выбрасывать очередной обломок в сторону.

Дети привыкли быстрее, потому что вообще быстро привыкали к странностям, если странности не кусались и иногда давали еду.

— А зацем светик оставлять? — спросила Хина.

Он вернулся из мыслей к девочке.

— Чтобы капуста росла.

Хина оживилась.

— Капуса?

— И капуста тоже. Поля, деревья, всё зелёное. Свет им помогает.

Девочка серьёзно кивнула, как человек, для которого польза капусты не требовала дополнительных доказательств.

— И чтобы дети не болели, — добавил он.

Хина посмотрела на двор.

— Дети не болели?

— Угу. Чтобы крепче были. Чтобы не мёрзли так быстро. Чтобы раны лучше заживали. Чтобы страшные твари не лезли к дому.

При словах о страшных тварях Хина стала тише — совсем немного, но он заметил.

Дети могли привыкнуть к еде, крыше и тёплой ладони. Могли привыкнуть к нему, бегать по двору и делить качели так, будто в мире не существовало ничего хуже очереди.

Но Пустые оставались Пустыми.

Даже если ребёнок не понимал слова, он помнил звук: тот самый крик, от которого душа хотела сжаться в комок и спрятаться внутри себя. Давление, от которого взрослые падали на колени, а дети переставали плакать не потому, что успокаивались, а потому что страх забивал горло. Запах раздавленной земли, пыли, крови и чужого голода.

Свет убирал это почти мгновенно. Когда он сиял рядом, страх отступал, люди выдыхали, дети переставали цепляться за одежду до белых пальцев. Даже старики, у которых надежда давно стёрлась до тонкой серой пыли, иногда смотрели на золотой свет так, будто вспоминали что-то очень далёкое и тёплое.

Но именно в этом и была проблема: свет работал слишком хорошо.

За последние три месяца поселение изменилось так, что прежние хозяева этой дыры, вернись они сейчас, могли бы долго искать знакомую помойку и сильно обидеться на отсутствие родных запахов. Поля дали несколько урожаев. Тощие души перестали падать от слабости после каждого тяжёлого дня. Дети начали набирать вес. Взрослые меньше болели. Раны закрывались быстрее. Даже воздух вокруг стал другим — чище, плотнее, теплее.

И Пустые это заметили.