Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 29

Настоящим порядком всё это ещё не было, скорее черновиком порядка — кривым, грязным и местами матерящимся.

Дети вокруг стройки крутились постоянно. Не помогали — мешали с энтузиазмом, зато их можно было кормить в одном месте, считать примерно там же и постепенно объяснять: если тебя кормят, не надо тут же пытаться украсть миску соседа. Особенно если сосед сидит в полушаге и прекрасно видит твою руку. Некоторые понимали со второго раза, некоторые — с пятого. Один маленький паразит понял только после того, как у него самого увели ложку, и это, кажется, стало для него серьёзным жизненным потрясением.

Наблюдать за всем этим через сенсорную технику было почти приятно.

Потому что вместе с удобством пришла новая проблема: когда видишь слишком много, становится труднее делать вид, что ничего не заметил. Работник лёг у канавы — вижу. Кто-то потащил лишнюю горсть зерна — вижу. Двое подростков устроили драку за дохлую крысу неизвестного происхождения — к сожалению, тоже вижу.

Иногда незнание действительно благо.

Но в целом неделя вышла полезной.

К вечеру седьмого дня я сидел на крыльце дома Мацуры, пил местную заваренную траву, которую жители с большой натяжкой считали напитком, и почти лениво гонял щуп по окраинам. Не на полном внимании, а фоном — как человек, который научился читать вывески краем глаза и теперь раздражается, что раньше проходил мимо слепым.

Трава в чашке пахла пылью, корой и чьим-то неправильным решением высушить всё это вместе, а потом ещё и назвать напитком. Пить можно; второго комплимента я ей пока не придумал.

Именно в этот момент во двор вошёл Тамэо.

Хозяйственного управляющего я нашёл — точнее, Хана нашла, а я вовремя не стал мешать, — на третий день после площади. Сухой мужчина лет сорока пяти, с узким лицом, внимательными глазами и привычкой считать всё, что лежит, стоит, идёт, ест или делает вид, что работает. Даже смотрел он так, будто мысленно прикидывал, сколько пользы можно выжать из собеседника до полного износа. До меня он крутился возле кладовых одного из местных «уважаемых» людей, не лез в первые ряды, не махал ножом и, судя по всему, выжил именно потому, что умел быть полезным и незаметным.

Первый раз он понравился мне не поклоном, а тремя кривыми дощечками: еда, люди, инструменты. На первой — сколько осталось мешков. На второй — кто работает, кто болеет, а кто «болеет» только рядом с лопатой. На третьей — куда делись мотыги, верёвки и два ведра, которые вчера ещё были. Никакой красоты, зато впервые вместо слухов, нытья и чужих оправданий у меня на руках оказался учёт.

Редкое и очень ценное сочетание.

Тамэо не изображал спасителя посёлка. Не зажигал людей речами, не смотрел вдаль и не изображал верность до последней капли крови. Он просто приносил цифры, замечал пропажи и тихо ставил людей туда, где от них было меньше вреда и больше пользы. Для текущего этапа — почти роскошь.

Один раз он велел шестерым таскать камень к общему дому; до места дошли четверо, пятый «потерял верёвку», шестой «не понял, что сегодня». Тамэо вернулся, молча посмотрел на меня, получил кивок — и через десять минут оба уже тащили камень так старательно, будто всю жизнь мечтали именно об этом. Чудес он не творил, но после прежней каши даже такая кривоватая управляемость выглядела подарком.

Без него я бы до сих пор бегал по посёлку и лично выяснял, кто опять перепутал лопату с украшением интерьера.

Вслух я ему этого, конечно, не сказал. Людей вредно хвалить слишком рано: некоторые от этого расцветают, некоторые наглеют, а некоторые начинают думать, что теперь незаменимы. Последнее особенно вредно для здоровья.

Тамэо остановился внизу у крыльца, поправил край рукава и поклонился. Не до земли, не рабски, но достаточно низко, чтобы все вокруг поняли: иерархию он уважает и проверять её на прочность пока не собирается. Даже кланялся он экономно, без лишнего расхода позвоночника.

— Господин.

— Говори.

— Кузнецы сказали, руды хватит.

Я машинально провёл языком по зубам. Память услужливо подкинула вкус серой пыли после первого Пустого. Да. Именно поэтому я и велел искать руду ещё в первые дни после площади, а не таскать мне обломки старых ножей.

Я поставил чашку на край крыльца.

— Именно руды?

— Да, господин. Не старое железо. Часть из старых запасов, часть с выработки за ручьём, ещё немного выменяли у людей с северной дороги. Куски дрянные, но кузнец говорит: выбрать можно.

— Сколько?

Тамэо назвал число. Я посмотрел на него молча, и он правильно понял выражение моего лица, быстро добавив уже нормальным языком:

— На один большой клинок хватит, господин. Если не испортить.

Вот это было уже полезно.

Старое железо годилось для мотыг, скоб, петель и прочей хозяйственной радости. Для меча, которым я собирался бить то, что не должно существовать, хотелось начать с чистого материала, а не с перекованной неизвестно сколько раз дряни. Тамэо объяснений не ждал, и это тоже было одним из его достоинств.

— Кузницу подготовить. Старшего кузнеца — ко мне. Остальные пусть смотрят, помогают и не лезут под руку. Умирать сегодня никому не обязательно.

Тамэо кивнул.

— Да, господин.

— И ещё. Поля не останавливать. Канаву тоже. Если кто-то решит, что раз я ушёл к кузнецам, можно лечь и умереть рядом с лопатой, пусть сначала вспомнит площадь.

— Напомню, господин.

Сказано было ровно, без улыбки. Даже слишком ровно. Но я почему-то был уверен, что напомнит он качественно.

Хороший человек, возможно, даже слишком.

На следующее утро я пришёл в кузницу.

Кузница встретила жаром, копотью и запахом старого угля: маленькая, низкая и мрачная, как большинство мест, где люди пытаются подружить огонь, железо и собственные пальцы. Потолок почернел от копоти, горн сложили грубо, меха скрипели так, будто жаловались на жизнь, а наковальня видала вещи, о которых приличная наковальня предпочла бы молчать. Инструменты простые, но рабочие. Уже неплохо.

Старший кузнец, широколицый мужчина с седой щетиной и руками, которые могли бы отдельно от хозяина устроиться грузчиками, вытер ладони о засаленный передник и посмотрел на меня так, будто я пришёл лично оскорбить всю его профессию.

Я его понимал.

Большой светящийся господин, который вчера занимался законами, полями и бандитами, а сегодня решил сунуться к металлу, — зрелище тревожное. Особенно если ты всю жизнь работал с железом и прекрасно знаешь, сколько самоуверенных идиотов толчётся вокруг любой наковальни.

— Руду, — сказал я.