Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 28

Мир раскрылся.

Не весь, конечно. Не надо драматизировать. Но в пределах этого круга вдруг стало слишком много всего: стены, крыши, щели, канавы, камни, люди, их положение, движение, слабое давление душ, остаточное тепло очагов, коза за забором, двое детей под навесом, которые пытались делить что-то маленькое и, судя по жестам, уже готовились перейти к дипломатии кулаками. Где-то хлопнула ставня, и щуп тут же принёс мне эту мелочь, как особенно ценную новость.

Я ожидал боли, перегруза, хоть чего-нибудь.

В прошлых жизнях сенсорные техники почти всегда требовали привычки. Магическое зрение давало головную боль, если открыть его слишком широко. Ауры превращались в цветную кашу. Техники ци поначалу путали живое, больное, злое и просто плохо пахнущее. В одной жизни я три месяца учился слушать вибрации земли и первые две недели отличал приближение всадника от приближения коровы примерно никак.

А здесь мой мозг просто принял поток.

Не идеально и не без усилия, но принял и не начал стучать изнутри по черепу с требованием немедленно прекратить этот цирк.

Я стоял на бугре, водил вокруг себя тонкий смешанный щуп рейрёку и понимал, что могу удерживать десятки, сотни мелких деталей, не превращаясь в стонущую кучу с мигренью. Тело Императора, разросшаяся душа или вся эта новая духовная природа вместе — не знаю. Но факт оставался фактом: пропускная способность у меня была неприличная.

— Вот же зараза… — тихо сказал я. — И ведь удобно.

Соблазн тут же вытянуть щуп дальше был почти физическим.

Двести метров, триста, полпосёлка, весь посёлок, поля, ручей, дороги — всё сразу. Красиво же: полный контроль, полная картина, никакой беготни ножками, никакой неизвестности за углом.

Я остановил себя раньше, чем успел сделать глупость.

Слишком лёгкие успехи портят хуже неудач. Неудача хотя бы бьёт по носу сразу, честно и без лишней философии. А лёгкий успех ласково ведёт за руку к яме и ещё по дороге рассказывает, какой ты молодец.

Я медленно сократил круг обратно до сотни метров и заставил щуп пройти ещё один оборот. Потом ещё один. Потом изменил высоту, провёл его над крышами, опустил к земле, коснулся края канавы, скользнул по стене ближайшего дома и аккуратно обошёл людей, не задевая их давлением.

Работало: сыро, криво, местами шумно до желания почесать мозг изнутри, но работало.

До полного контроля над посёлком было ещё далеко. До пяти километров — тем более; туда пока лучше не смотреть слишком жадно. Но теперь это уже не казалось красивой мечтой из разряда «когда-нибудь, если мироздание внезапно воспитает в себе совесть». Теперь это выглядело задачей: большой, сложной и очень полезной.

Я открыл глаза.

Ночь успела стать темнее. Над крышами тянулся дым, где-то плакал ребёнок, у строящегося общего дома наконец стихли молотки. На краю моего нового восприятия тот самый лежачий работник медленно поднялся, оглянулся и с видом человека, которого абсолютно никто не поймал, взялся за лопату.

Я усмехнулся.

— Правильно, — сказал я тихо. — Смотрю.

Потом подумал, что звучит это как-то слишком мрачно для человека на бугре с духовной верёвкой, и махнул рукой. Как ни назови, а канава сама себя не докопает.

На этом первый вечер и закончился. Великого просветления не случилось, зато в руках наконец появилась рабочая нитка, а с ниткой уже можно было не гадать, а доводить.

Следующая неделя прошла под знаком щупа, головной боли, самоконтроля и нескольких людей, которые так и не поняли, почему им вдруг стало не по себе возле собственного забора. Я к концу второго дня уже ловил себя на том, что стою на бугре с лицом крайне занятого человека и тяну из души духовную верёвку. Очень dignified, как сказали бы в одной прошлой жизни. Почти не смешно.

Иногда хотелось назвать технику каким-нибудь приличным словом, чтобы не объяснять самому себе всю эту картину слишком честно. Название, к счастью, так и не придумалось.

Первый вечер дал рабочую сотню метров. На второй день я задел щупом старуху у забора, и она ещё полчаса ругалась на злых духов, соседей и погоду. На третий — перепутал козу с сидящим человеком, пару секунд очень серьёзно пытался понять, почему работник жуёт тряпку, и решил, что сенсорике пока рано доверять управление. На четвёртый научился вести щуп не одним кругом, а несколькими короткими проходами: дом, канава, поле, ручей, снова дом. Картинка получалась не цельной, но полезной — как если бы вместо карты тебе дали десяток кривых зарисовок и сказали: радуйся, раньше были только ноги.

Я радовался сдержанно, иногда матерно.

К концу недели щуп уже уходил почти на километр — если не пытаться держать всё пространство сразу и не требовать подробностей по каждой крысе, кочке и ленивому работнику. Через несколько минут чёткость начинала плыть, а вместе с ней — терпение. После таких проходов хотелось не спать, а просто минут десять смотреть в стену, не моргать и ничего не чувствовать — желательно вообще, даже собственные мысли.

Полный контроль пока оставался красивой сказкой для тех, кто любит с разбегу прыгать лицом в неизвестную магию, но периодически пройтись кругом по окраинам, зацепить поля, ручей, дорогу и ближайшие пустоши я уже мог. Не идеально, зато достаточно, чтобы понять одну приятную вещь: теперь если кто-то решит подкрасться к посёлку, ему придётся быть сильно осторожнее обычного идиота.

После рассказов Ханы о Пустых я не ждал, что следующая тварь обязательно явится завтра, но считать каждый тихий день законом природы не собирался. Щуп ходил по окраинам не из паранойи, а из обычной рабочей осторожности.

Параллельно посёлок выбирался из привычной грязи.

Бывшие бандиты копали, таскали, месили глину, ругались, пытались лениться и очень быстро вспоминали, что лениться теперь лучше творчески, незаметно и где-нибудь за пределами моего нового восприятия. Правда, с последним у них пока выходило плохо: фантазии хватало на то, чтобы лечь за кучей досок, но не на то, чтобы убрать из-под себя собственные ноги. Стоило кому-то слишком надолго присесть у канавы, остальные начинали коситься не на него, а на площадь — туда, где пыль уже давно прибили ногами, но память держалась лучше любого надсмотрщика.

Для начала годилось и это.

Дороги, если эти очищенные полосы земли уже можно было так называть без угрозы для языка, постепенно переставали быть канавами с амбициями. У ручья укрепляли берега, на полях торчали люди с мотыгами, лицами мучеников и видом людей, которых земля лично оскорбила до седьмого колена. Мотыги они держали как оружие против особенно упрямой реальности; земля, к её чести, не сдавалась.

Общий дом для беспризорников поднимался медленно, зато упрямо. Каждый день он выглядел так, будто вот-вот передумает стоять, но к вечеру всё же оставался на месте. Дерево приходилось экономить, поэтому стены делали из того, что было под ногами: глина, земля, сухая трава, камень, мат, ещё немного глины и ещё больше мата. Получалось некрасиво, зато толсто. А в этом районе «толсто» и «не падает сразу» уже тянули на архитектурный стиль, особенно если рядом никто не кричал, что стена опять поползла.