Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 147

— Господин способен почувствовать смерть золотоокого, — продолжил Гэндзо. — Однако для этого должны сложиться очень специфические условия. Как он сам мне объяснял, обычную смерть он не чувствует вообще.

Несколько человек переглянулись.

— Недостаточно даже просто добровольно расстаться с жизнью. Золотоокий должен сознательно выбрать смерть, находясь на самом пределе физических, душевных и всех прочих сил. Только тогда повелитель почувствует его смерть.

Гэндзо обвёл взглядом притихших людей.

— Если бы всё было проще, будьте уверены: добровольцы, готовые перерезать себе горло ради спасения города, нашлись бы. Но повелитель этого даже не заметит. Так что подать ему сигнал мы сможем только в одном случае — если кто-то из нас погибнет добровольно в тех самых особых условиях.

За пять часов до первой гибели золотоокого

Поднять арбалет, прицелиться, нажать на спуск и повторить. Потом ещё раз. И ещё.

Дни и ночи давно перестали иметь для меня значение. Вся моя сущность сузилась до нескольких простых действий, которые годы назад намертво вдолбили в меня инструкторы. Руки выполняли их уже почти без участия разума: пальцы сами находили стрелу, тетива натягивалась, приклад упирался в плечо, а взгляд цеплялся за очередную белую маску впереди. Иногда я замечал, что уже держу арбалет наведённым на цель, хотя совершенно не помнил, как успел его зарядить. Я больше не чувствовал себя живым человеком — скорее выструганным из дерева механизмом, который кто-то дёргал за ниточки, заставляя снова и снова повторять одну и ту же последовательность.

Единственным, что ещё оставалось во мне по-настоящему живым, был свет повелителя. В какой-то момент руки неизменно начинали опускаться, пальцы переставали слушаться, и в голове возникала одна и та же усталая мысль: ну вот и всё, больше нет сил ни на что. И каждый раз именно тогда в груди вспыхивало знакомое тепло. Благодать растекалась по телу, тяжёлые руки снова поднимали арбалет, а непослушные пальцы находили следующую стрелу.

Всё остальное постепенно превратилось в тени: крики, мелькающие рядом люди, белые маски за золотым пологом. Они появлялись перед глазами и исчезали, почти не оставляя следа в памяти.

Только пожар в груди оставался настоящим.

Из этого мира теней меня вырвала ослепительная вспышка. Удар серо пришёлся в один из пролётов между столбами с кристаллами. Золотое сияние в пролёте вспыхнуло, задрожало и погасло. На несколько десятков секунд в защитном пологе образовалась настоящая брешь, и этого хватило, чтобы внутрь прорвались несколько десятков Пустых.

Я выпустил уже заряженную стрелу в ближайшую тварь, бросил арбалет и выхватил меч. Если позволить прорвавшимся разбежаться в стороны, они доберутся до порубежников раньше, чем те успеют их перестрелять.

Я бросился им наперерез, и почти сразу слева и справа ко мне присоединились такие же вымотанные братья. Мы встали втроём, перекрывая Пустым дорогу вглубь позиций. Побеждать их всех самим не требовалось — нужно было лишь удержать чудовищ на месте достаточно долго, чтобы стоявшие за нашими спинами порубежники успели расстрелять прорвавшихся.

Ещё несколько лет назад один обычный Пустой был серьёзным испытанием для любого золотоокого. Но те времена давно остались позади. Милостью повелителя мы год за годом становились сильнее, а постоянные тренировки и схватки научили пользоваться этой силой. Даже сейчас, после нескольких дней почти непрерывного боя, трое едва державшихся на ногах золотооких сумели встретить несколько десятков тварей и не дать им разойтись.

Меч в моих руках двигался уже не так быстро, как должен был. После каждого удара плечи отзывались тупой болью, ноги тяжело переставлялись по земле, но рядом держались братья, а за спиной один за другим щёлкали арбалеты. Нам не требовалось рубить Пустых насмерть: отбить коготь, заставить тварь отшатнуться, не дать обойти себя — и через мгновение в неё уже входила золотая стрела.

За несколько минут до первой гибели золотоокого

Сколько мы уже на позициях? Не могу вспомнить. Перед глазами сплошной туман, в котором изредка мелькают трудно различимые тени. Кто-то движется рядом, где-то кричат, щёлкают арбалеты, но всё это доходит будто издалека и почти сразу исчезает из памяти.

Помню прорыв, который мы отбили. А потом?.. Не помню. Я сейчас стою или лежу? Не знаю. Кажется, всё-таки стою — ноги дрожат и зачем-то продолжают держать меня, хотя я почти перестал их чувствовать.

Пересохшие губы разлепились с огромным усилием. Кожа на нижней губе лопнула, и во рту появился солоноватый привкус крови.

— Дай мне сил, повелитель… Дай мне сил. Ещё немного…

Тихий, едва слышный шёпот потерялся в грохоте боя, но свет в груди отозвался привычным жаром. Туман никуда не исчез, тело не перестало болеть, однако колени снова выпрямились, а пальцы чуть крепче сжали оружие.

Я поднял взгляд на полог и не сразу понял, что на этот раз мерцает уже не у меня перед глазами. Золотая завеса под яростным натиском Пустых начала мигать сразу на нескольких соседних пролётах. Сияние тускнело, возвращалось, снова проседало — и с каждым разом всё сильнее. Вокруг на ногах оставались считаные единицы тех, кто ещё был способен встретить прорвавшихся в ближнем бою, а порубежники продолжали стрелять уже почти на одном упрямстве.

Мысль пришла удивительно ясная. Если сейчас одновременно погаснут несколько пролётов, внутрь хлынут уже не десятки Пустых. Их будет столько, что сдержать прорыв окажется просто некому. На этом оборона закончится.

Я попытался поднять арбалет, но руки едва сдвинулись. Свет в груди снова отозвался, разлился по телу жаром, и оружие всё-таки поднялось. Стрела ушла сквозь мерцающий полог, золотой вспышкой поглотила очередную белую маску, однако за ней тут же показались ещё несколько. Полог просел снова, на этот раз так надолго, что передние Пустые уже рванули вперёд, почуяв близкий прорыв. Золотое сияние вернулось в последний момент и остановило их, но я уже понимал: следующего раза оно может не выдержать.

Взгляд сам опустился к груди. За последние дни я обращался к искре столько раз, что уже перестал замечать момент, когда собственные силы заканчивались, а начинались дарованные повелителем. Теперь привычное тепло превратилось в настоящий пожар — тяжёлый, раскалённый, словно переполнявший меня изнутри.

Я знал, что с ним можно сделать, и эта мысль отрезвила сильнее всего.

Мне не хотелось умирать. После нескольких суток, прожитых словно во сне, страх вдруг стал пугающе настоящим. Я очень ясно понял, что через несколько мгновений меня может просто не стать: не упаду без сил, не очнусь потом где-нибудь в лазарете — исчезну.

Но полог опять начал меркнуть, а за моей спиной оставался город.

Я опустил арбалет на землю. Пальцы не сразу разжались, будто тело до последнего цеплялось за привычную последовательность: поднять, прицелиться, выстрелить. Пришлось заставить себя отпустить оружие. Кто-то рядом что-то крикнул, но слов я уже не разобрал и просто пошёл к пологу.

Золотое сияние коснулось лица, когда я прошёл сквозь него наружу. Пустые теснились впереди так плотно, что между белыми масками почти не оставалось просветов, и стоило им заметить одинокого человека, как передняя часть орды пришла в движение.

Я пошёл им навстречу.

Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Рёв быстро превратился в далёкий гул, белые маски снова поплыли перед глазами и растворились в знакомом мире теней. Только пожар внутри оставался настоящим, становясь всё ярче по мере того, как я переставал его сдерживать.

Когда Пустые оказались совсем рядом, я остановился и в последний раз потянулся к искре. Не за очередной каплей силы. На этот раз я просто открыл всё, что ещё оставалось внутри.

Губы сами шевельнулись.

— Им… ператор…

И я отпустил искру.

На короткое мгновение мир словно лишился звука, а затем перед пологом вспыхнуло бело-золотое солнце.