Bleach: Император душ. Том 1 (СИ), стр. 109
Двадцать пять уже получили своё.
— Я всё отработаю! — пленник захлёбывался словами, безуспешно пытаясь вырваться. — Капитан, клянусь, я всё верну!
— Отработаешь, говоришь? — тихо переспросил я.
Кладовщик отчаянно закивал, приняв мой вопрос за проблеск надежды.
Я перевёл взгляд на Ивасэ.
Лейтенант стоял по правую руку от меня, держа в руках развёрнутый свиток. За прошедшие две недели старик осунулся не меньше моего, однако спину держал прямо, а голос, когда он начал зачитывать обвинение, разнёсся над площадью без малейшей дрожи:
— Хищение продовольствия со складов Одиннадцатого отряда. Подделка складских ведомостей. Сокрытие недостачи. Участие в сговоре с отрядными снабженцами и внешними поставщиками. Получение доли от похищенных средств. Дача ложных показаний…
Пока Ивасэ перечислял один пункт за другим, я вновь погрузился в воспоминания.
В первый день перед строем я дал слово, что не стану преследовать людей за преступления, совершённые при прежнем капитане. И своё слово нарушать не собирался.
Амнистия касалась службы под началом Кигандзё: незаконных приказов, произвола в Руконгае, бессмысленных избиений и всего того дерьма, которое в Одиннадцатом годами считалось чуть ли не частью устава. Я не собирался превращать первые месяцы командования в бесконечную охоту на ведьм и разваливать и без того державшийся на честном слове отряд.
Однако личное обогащение за счёт своих же товарищей под амнистию не попадало никогда.
Поначалу я и сам не представлял масштабов проблемы. Ивасэ говорил о запущенных бумагах, но одно дело — бардак в отчётах, и совсем другое — то, что обнаружилось после проверки расходов и складов.
Закупка продуктов была завышена раз в пять. По документам бойцы питались чуть ли не сёмгой с лобстерами, а в кладовых гнила репа. Ткани для формы в ведомостях стоили так, словно их собственноручно срывали с плеч китайского императора, но на деле в отряд приходили рулоны грубого полотна, уже покрытые плесенью. Даже жалованье выплачивали не полностью и с такими задержками, что часть рядовых успевала забыть, за какой месяц им наконец принесли деньги.
Пока полевые шинигами рисковали душами в Руконгае и жрали помои, местные Остапы Бендеры японского разлива строили себе особняки.
Когда всё это окончательно уложилось у меня в голове, желание примерить на их шеи прекрасные верёвочные аксессуары вспыхнуло с непреодолимой силой.
Но рубить с плеча я не стал.
Сначала выложил перед Ивасэ найденные бумаги и на нескольких примерах показал, сколько продовольствия, ткани и денег должно было поступить в отряд, сколько пришло на самом деле и куда исчезла разница.
Когда я заговорил про дебет с кредитом, старик посмотрел на меня такими жалобными глазами, что я едва удержался от смеха. Он был рубакой и всю жизнь оставался рубакой, как и большинство бойцов Одиннадцатого. Счётные книги здесь годами отдавали на откуп тем, кто никогда не выходил в поле, поэтому в цифрах мой лейтенант разбирался примерно так же хорошо, как я в японской придворной поэзии.
Когда до него наконец дошло, что отряд десятилетиями обкрадывали люди, которых бойцы считали своими товарищами, лицо старика пошло багровыми пятнами.
Не схвати я его тогда за шиворот, кровавая баня началась бы на две недели раньше и без всякого расследования.
После того как Ивасэ немного остыл, я передал ему руководство дознанием. Одиннадцатый должен был сам увидеть, что с ним сделали, сам вытащить гниль наружу и собственными руками вычистить её. Заодно новый лейтенант получал возможность доказать, что повязка оказалась на его плече не только из-за почтенного возраста и красивых усов.
Старик не подвёл.
Он отобрал людей для проверки складов, поднял старые ведомости, сопоставил их с поставками и организовал первые аресты. Одни бойцы охраняли задержанных, другие обыскивали дома, третьи разыскивали имущество, стоимость которого никак не вязалась с официальным жалованьем.
Первые признания вывели на снабженцев и кладовщиков. Изъятые книги — на людей, подделывавших записи. Затем вскрылись те, кто задерживал жалованье, прикрывал недостачи и передавал долю выше.
Практически вся хозяйственная часть отряда сгнила от основания до верхушки.
Старая гвардия, о которой говорил Ивасэ, к махинациям отношения не имела. Офицеры отвечали за боевую часть, патрули, тренировки и рейды. Снабжение они годами оставляли тем, кто формально тоже числился шинигами, но занпакто доставал из ножен разве что для чистки.
Когда начались аресты, отряд сперва всполошился. Однако стоило показать бойцам настоящие цифры, содержимое складов и имущество задержанных, как шум мгновенно стих.
Люди очень быстро поняли, почему годами не получали положенного.
— Исида! — внезапно завопил кладовщик, заметив в строю знакомое лицо. — Умоляю, скажи им! Скажи, что я могу всё исправить!
Стоявший среди бойцов шинигами с ненавистью посмотрел на бывшего товарища и сплюнул ему под ноги.
На площади выстроились все свободные от службы полевые бойцы — те самые люди, которых этот человек десятилетиями обкрадывал и заставлял жрать гнилую репу.
Сочувствия он не дождался.
Ивасэ продолжал читать:
— Вина подсудимого подтверждена счётными книгами, обнаруженным имуществом и показаниями шестнадцати соучастников. За преступления против собственного отряда подсудимый приговаривается к смерти.
Свиток с сухим шелестом свернулся в руках лейтенанта.
Я посмотрел на кладовщика.
Тот уже не кричал. Только беззвучно открывал рот и переводил обезумевший взгляд с меня на стоявших перед ним бойцов.
Напротив него ждал худощавый шинигами из хозяйственной части. Один из немногих, кто не успел замараться в общей кормушке. После сегодняшнего дня именно ему предстояло принять ключи от складов, счётные книги и должность осуждённого.
Так было с каждым из двадцати шести.
Приводить приговоры в исполнение я поручил не полевым бойцам, а тем писарям, счетоводам и кладовщикам, которым после сегодняшнего дня предстояло занять освободившиеся места. Пусть с самого начала хорошенько запомнят, чем заканчивается соблазн запустить руку в отрядную казну.
Полезная прививка от жадности.
Пока будущий кладовщик выходил на середину площади и обнажал занпакто, я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Наверное, больше всего за эти две недели меня вымотали даже не бессонные ночи, допросы и горы бумаг, а постоянное ожидание.
Внутри отряда мы уже докопались до самого дна, вытащили на свет всех причастных и вынесли приговоры. Но стоило цепочке потянуться за пределы Одиннадцатого, как дело намертво упёрлось в молчание Совета Сорока шести.
Хотя началось всё ещё в первый день.
С главнокомандующим мне тогда встретиться так и не удалось. Его секретарь вручил все полагающиеся бумаги и сообщил, что Ямамото вызвали на ковёр в Совет Сорока шести. Когда я спросил, какого хрена местным бонзам понадобилось от главнокомандующего, он выразительно посмотрел на меня, однако ничего не ответил.
Всю обратную дорогу до отряда я пытался понять, связано ли происходящее со мной и насколько сильно меня уже успели невзлюбить люди, которых я даже не видел. Потом решил временно выбросить Совет из головы и заняться собственным подразделением.
Выбросил.
На две недели.
Когда внутренняя цепочка вывела нас на внешних поставщиков, расследование остановилось. Арестовать этих людей самостоятельно я не имел права: они не состояли в Одиннадцатом и моей власти не подчинялись.
Поэтому я поступил как законопослушный служака и подал официальное прошение, потребовав разрешить дознание собственными силами или передать поставщиков Второму отряду.
Совет промолчал.
Я подал второе.
Потом третье.
Ответа не было до сих пор.
Глухой стук заставил меня открыть глаза.
Осуждённый уже стоял на коленях, а двое бойцов удерживали его за плечи. В шаге перед ним замер будущий кладовщик, обеими руками сжимая рукоять занпакто. Лицо у парня побледнело, но клинок он держал ровно.